Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская
– Как вы думаете, Нестор Нимович, что произошло? – спросил Мишка.
Лихо сделал глоток неуместно горького чая, сел за стол и откинулся на спинку кресла.
– Кто-то пожелал обезопасить себя и убрать свидетеля.
– С помощью этих рисунков? – удивился Мишка.
– Это гальдрстав, Михайло Потапович, – укоризненно сказал Лихо. – Вам ли не знать, как сильно старое проверенное колдовство. В исландских рунах немало силы, если накладывать их с умом. Едва ли это делал трактирщик, он в рунах явно ничего не смыслил. Но кто-то ему показал несколько, наплел с три короба. Уверен, если мы внимательно осмотрим трактир, найдем там какой-нибудь каупалоки, руну удачи в бизнесе. А эти рисунки нашему Савве Игнатичу запродали, как какую-нибудь защиту от врагов и конкурентов. Та, что на груди, совершенно безвредна, даже полезна, пожалуй. А ну как лиса в дом забредет. А вот вторая-то нашего трактирщика и убила.
– Как? – Мишка прошелся по кабинету, но ему, в отличие от начальника, подобное мысли не проясняло. – Явился этот, драуг, и повесил Сторожка?
– Он сам повесился, – покачал головой Лихо. – По крайней мере – телесно. Вот что, Михайло Потапович, отправьте-ка срочную телеграмму в Москву.
Мишка поспешно сел к столу и взялся за перо.
– Слушаю, Нестор Нимович.
– Профессору Московского Университета Ч. Шуликуну. Прошу сообщить срочно, запятая, кто интересовался исландским колдовством, запятая, и не было ли среди них жителей Загорска. С благодарностью, запятая, Лихо.
Мишка махнул листком, просушивая чернила, и посмотрел на Лихо немного удивленно.
– По-вашему, Нестор Нимович, это даст что-то?
– Шуликун – член Синода, – Лихо пожал плечами. – Попытка-то не пытка, Михайло Потапович. Интерес к северной магии среди русских колдунов невелик, так что это должно быть дело заметное.
– Отправлю срочно, – Мишка схватил шляпу и выскочил за дверь, Лихо же прикрыл глаза, надеясь доспать сегодня хотя бы пару минут.
* * *
Снова повторился тот же сон: человек, страшный, изможденный, и череда идущих к нему с подношением. Но на этот раз Олимпиада, лучше прежнего сознающая, что видит сон, различила много новых деталей. Под ногами у человека был спекшийся от жара камень, пошедший трещинами, из которых вырывались искры, капли жидкого огня. И пахло серой.
К завтраку Олимпиада вышла задумчивая. Сон перестал казаться ей просто жутковатой безделицей. Ведьмы сроду не относились к вещим снам с должным уважением – оставляли это глупым девчонкам, что кладут на святки под подушку четырех королей или гребешок, или и того глупее – ложатся спать, наевшись соленого. Однако повторяющееся видение несло некий знак, и Олимпиада собиралась разгадать его. Но не в сонник же лезть! Засмеют.
– Письма разослать надо, – сказала мать, единственная из семьи, кто еще присутствовал на завтраке. – Тризну по Штерну справим как положено, помянем его, ведьмака проклятого, недобрым словом, и ты будешь свободна. А ночью сегодня к бабке ступай. А траур сними, нечего его носить по такому покойнику.
– Мне Сусанну Лиснецкую навестить надо, – тихо сказала Олимпиада.
– С чего бы это? – мать покачала головой. – Брось все эти глупости, Олимпиада. Нечего без цели по городу бродить. Дружбу с людишками Мишеньке оставь, он у нас в сыскные начальники метит. Иди в свою комнату и готовься, у бабки так запросто испытания не пройдешь, а будь уверена, они будут, и пресложные.
Олимпиада отложила вилку.
– Разрешите уйти, маменька.
Поднявшись в свою комнату, Олимпиада задвинула щеколду и прошлась от двери к окну, беспокойно считая шаги. Ей владело странное возбуждение, понемногу разогнавшее ту апатию, что охватила Олимпиаду полгода назад. Хватит. Она пропиталась горем, распухла от него, теперь казалось – тронешь, и гной потечет изо всех пор. А нельзя так. Не к добру. Так и потонуть можно в смердящей реке.
Смердящей… Олимпиада распахнула окно, полной грудью вдохнула сладкий воздух.
Возможно, «та» река? река свирепая, свирепая река, сама сердитая.
Вот что ей снилось. Река Смородина, что отделяет мир живых от мира мертвых. А худой человек, что стоит на обеих ее берегах – умрун, не желающий лежать в могиле. Упырь, стало быть. И не просто так приснился. Связан ли этот сон с тем делом, что расследовалось в городе, Олимпиада знать не могла, но это был определенно знак – исполнить свое обещание и поговорить с Сусанной. К знакам, в отличие от снов, у ведьм отношение было уважительное.
Сперва Олимпиада переоделась, ведь не слишком это прилично – заявляться к больной в траурном платье. Все ее наряды были оставлены в Крыму, розданы бедным, с собой Олимпиада привезла только траурные. В шкафу сыскалось несколько прежних, оставшихся от девической жизни платьев. К удивлению Олимпиады, они были ей все еще впору.
Переодевшись, Олимпиада сняла туфли и осторожно, так, чтобы ни одна половица не скрипнула, спустилась вниз. Мать в комнате за столом заполняла амбарные книги – всегда вела хозяйство скрупулезно, а отдельную книгу завела для желающих взять у нее в долг. Мать, по счастью, была так погружена в расчеты, что на крадущуюся мимо двери Олимпиаду внимания не обратила. Обувшись уже на крыльце, Олимпиада выбежала со двора, аккуратно прикрыла за собой калитку и поспешила вниз по улице.
Сегодня она точно знала, куда идет – в западную часть города, где совсем рядом с рекой располагались симпатичные, скромные на вид, но все еще зажиточные домики. Они утопали в белой пене сирени, сияли намытыми окнами, свежевыкрашенными резными наличниками. Дом Лиснецких Олимпиада хорошо знала с детства. На первом этаже устроена была купцом Лиснецким лавочка, торгующая скобяным товаром, и еще две располагались на торговой стороне, но эта, домашняя, была у Прохора Егоровича, пожалуй, любимой. И дом свой он любил, старался каждую весну поновлять его, красить голубой краской стены, а белой – наличники. Конек же крыши, вырезанный в виде змея-дракона, одно время даже золотил.
Теперь дом казался жалким, почти заброшенным. Краска поблекла, кое-где даже облупилась, обнажая старое, безжизненно-серое дерево. Витрины на первом этаже были заколочены досками, на одной из дверей висел амбарный замок. Вторая дверь была распахнута, и из сеней тянуло плесенью. Олимпиада, помешкав, заглянула. Тихо было в доме, прохладно и пугающе тихо.
– Сусанна! – позвала Олимпиада. – Сусанна Прохоровна! Это Олимпиада Штерн.
– Сюда иди, – услышала она слабый голос, доносящийся из глубины дома.
Половицы скрипели под ногами, и все время казалось, что
