Спасите, меня держат в тюряге (ЛП) - Уэстлейк Дональд

Я готов был ждать вечно. За окном мастер убрал пишущую машинку в фургон, сел за руль и уехал. Билли продолжал хихикать.

Я ощущал себя столь несчастным, что забыл об осторожности и глотнул кофе.

17

 В том, как банда собирала воедино фрагменты плана ограбления таилось некое нездоровое очарование. Наверное, так чувствует себя осуждённый на смерть, глядя из окна камеры как возводится эшафот.

Я прожил следующие несколько дней в состоянии, в котором смешивался притупленный ужас и безысходный интерес. Криминальные фильмы, что я смотрел с детства, убедили меня в том, что крупное ограбление – сложная операция. Но в кино сложности как-то сглаживались; если банде требовался грузовик, центрифуга или телефонный справочник Варшавы – они просто добывали это за кадром, когда зрители не смотрят. Реальность, с которой я столкнулся, оказалась не менее сложной, чем в кино, но гораздо более трудновыполнимой.

В деле было множество отдельных элементов. Предстояло найти способ раздобыть в день ограбления фургон компании «Твин Ситис: Пишущие машинки», или угнать другой фургон «Форд-эконолайн», где-то спрятать его и перекрасить в цвет как у «Твин Ситис», добавив название компании. Нужно было достать униформу для Эдди Тройна, такую же, как у охранников банка. Требовалось разузнать имена, адреса и телефоны сотрудников банка, чтобы снизить риск подставы, когда кассир, например, вместо жены позвонит в полицию. И надо было разжиться пишущей машинкой – причём той же модели и точно такого же цвета как те, что используются в банке.

А ещё лазер. Отдельная операция, по масштабу не уступающая банковской. И, честно говоря, даже более устрашающая; проникновение в банк начинало казаться детской шалостью по сравнению со взломом армейского склада, охраняемого солдатами с винтовками. Поэтому следовало изучить базу Кваттатунк, достать другую униформу, выяснить – где именно хранят лазер, приготовить автомобиль, чтобы скрыться после ограбления, словом, разработать отдельный и полный план действий.

Как я узнал в ходе подготовки, Фил Гиффин, Джо Маслоки, Билли Глинн и Джерри Богентроддер имели опыт в такого рода делах – были настоящими профессионалами. Фил и Билли оказались в Стоунвельте из-за провалившихся ограблений – ещё один повод для радости. Джо и Джерри попали сюда за преступления. Не связанные напрямую с их профессиональной деятельностью; Джо – за непредумышленное убийство во время драки в баре, Джерри – за подделку чеков в промежутке между ограблениями. Профессиональные навыки Макса Нолана лежали в области краж со взломом и мошенничества с кредитками. Боб Домби, как оказалось, был прирождённым фальшивомонетчиком, а Эдди Тройн так и не удосужился рассказать, что привело его в стены тюрьмы.

Что касается меня, то мне была уготована роль обычного, но толкового налётчика чуть более высокого социального и интеллектуального уровня, чем простой громила. Все члены банды придерживались мнения, что чем меньше уголовник хвастает – тем он круче. Полагаю, я в их глазах выглядел самым крутым из всех, кого они встречали в жизни. Я ведь вообще не хвастал.

Но я старательно участвовал в подготовке к ограблению. Однажды вечером я проследил за секретаршей управляющего банком до её дома, узнал адрес и прочитал фамилию на почтовом ящике. Я не покупал вместе с Максом Ноланом фотоаппарат «Минокс» по краденой кредитке, но я пошёл с Филом Гиффином делать бесконечную фотосессию интерьеров банка и прикрывал его от любопытных взглядов. Позже он жаловался, что я слишком часто прикрывал его от тех мест, что он пытался сфотографировать. Когда мы проявили снимки, то среди них оказалось три-четыре неплохих моих фото, но Фил не предложил отдать их мне, а я не решился попросить, так что я их так и не получил.

Я также стоял на шухере, когда Макс Нолан ночью проник в магазин бытовой техники и украл бежевую электрическую пишущую машинку «Смит-Корона». Макс счёл, что я вёл себя уверенно и был полезен во время этой небольшой операции, поэтому два дня спустя выбрал меня в напарники для того, чтобы вломиться в военторг за военной формой. Стоя в ночной темноте на тротуаре, я видел, как из глубины магазина пробивается свет карманного фонарика, и вздрагивал каждый раз, как мимо проезжала запоздалая машина. Я дрожал так, что зубы стучали – и отнюдь не от холода.

В то же время мои попытки исправиться и завязать с приколами и розыгрышами потерпели полный провал. Проделки и каверзы извергались из меня с периодичностью нервного тика, терзая собратьев-заключённых, словно стремительно разрастающийся ядовитый плющ.

Чашки кофе проливались при попытке поднять их со стола, в сахарнице вместо сахара оказывалась соль, в коридорах на уровне щиколотки тянулись шнурки, словно мины-растяжки. Я выяснил, как можно поменять местами подачу холодной и горячей воды в общем душе, и проделал это утром в четверг – как раз перед приходом «весёлых ребят». Скамейки в столовой держались на болтах, которые легко откручивались; стоило на скамейку сесть десятку человек – она с грохотом падала, сопровождаемая хором испуганных возгласов. Изливы кранов затыкали пробки, так что вода не стекала в слив раковины, а струёй била в живот тому, кто имел неосторожность открыть кран. Полы были смазаны жиром, дверные ручки – мылом, молочные кувшины в столовой – маслом. Однажды я видел, как наполовину полный кувшин молока выскользнул из рук человека, просвистел над головой вздрогнувшего от неожиданности соседа и шлепнулся в миску с зелёной фасолью на другом столе.

Конечно, в результате этих розыгрышей случались стычки, звучали громкие обвинения, и время от времени кто-нибудь, облитый водой, кетчупом или яичным желтком, орал, что в тюрьме завёлся шутник-проказник, но это заведение было слишком большим, чтобы моя деятельность привлекла всеобщее внимание. Количество заключённых составляло почти шесть тысяч человек, и даже в удачную неделю я не мог рассчитывать на то, что обдурю, обрызгаю или заставлю растянуться на полу больше, чем сотню из них – а обычно вдвое меньше.

К тому же, далеко не каждый пострадавший понимал, что стал целенаправленной жертвой розыгрыша; к примеру, человек, тщетно пытающийся повернуть смазанную мылом дверную ручку, скорее сетовал на нечистоплотность и глупость своего предшественника, чем догадывался о том, что это была расставленная на него ловушка.

Я также оставил в покое своих сообщников. Поначалу я проделывал с ними кое-какие номера, но ужас перед предстоящим ограблением перерос во всеобъемлющий страх перед людьми, что собирались его совершить. И я решил проявить осмотрительность и не устраивать никаких своих маленьких проделок поблизости от спортзала. Ещё не хватало, чтобы Фил Гиффин начал искать шутника и поговорил об этом с кем-нибудь из трасти, работающих в канцелярии и кабинете начальника, кто мог знать правду обо мне. Тогда мне не придётся беспокоиться ни об ограблении банка, ни о чём-либо ещё.

В следующую субботу, за три дня до ограбления, мы с Максом вновь отправились на двойное свидание – на этот раз с другой парой девушек, их звали не Мэри Эдна и не Дотти. Я понятия не имею: как их звали, как они выглядели, чем зарабатывали на жизнь и вообще кем они были. Я пребывал в каком-то безумном оцепенении, не в состоянии думать ни о чём, кроме этапов подготовки к ограблению и череде мин-ловушек, по которым мне предстояло пройти.

После неизбежного двойного киносеанса – я не запомнил ни один из фильмов – мы двинулись в «Ривьеру» за неизбежными гамбургерами и пивом. И вдруг я начал громко, весело и раздражающим тоном сыпать непристойными хохмами. Я никогда раньше не рассказывал грязные шутки, и сам поразился – как много их, оказывается, знаю. Обе девушки, Макс и, вероятно, все прочие посетители выглядели ошеломлёнными, но я продолжал вываливать на окружающих свои истории, не заботясь о том – награждали меня легкомысленным смехом или нет. Я словно потерял над собой контроль и не понимал, что делаю – просто сидел и позволял событиям идти своим чередом.