Рассказы следователя - Георгий Александрович Лосьев
— Тише! Разве такое следователю говорят?! Пойдемте, представимся прокурору, если не хотите поесть.
Прокурор сидел за столом, уткнувшись в ленинский том. Узнав, кого я привел, кивнул на стулья.
— Садись, капитан. Набегался досыта?.. Ну и молодец, что вернулся. Рассказывай.
Грицай мял в руках старенькую, выцветшую фуражку. Сидел на краешке стула, вытянувшись, как солдат перед фотоаппаратом: правая рука держит фуражку, левая вытянута к колену. Прокурор, взглянув поверх очков, бросил:
— Ты чего, словно в генеральской передней сидишь?.. Сделай милость: сядь на стул всем задом, а то, чего доброго, свалишься!
Беглый капитан несколько осмелел, улыбнулся жалко, смущенно.
— Ну? — спросил прокурор, сложив и спрятав в стол темно-красную книгу с силуэтом Ильича.— Ну, что молчишь? Выкладывай все!
— Да что ж рассказывать? Ведь вы и так, наверное, все знаете. Виноват кругом... Но сбежал не от вас, а от себя... Хотя все равно вернулся бы во Владивосток: надо было пристрелить Войцеховского.
— Что?! — вскинулся прокурор.— Ты в уме или окончательно рехнулся? Тебя ведь накануне аварии кандидатом в партию приняли, а мелешь совсем несуразное!.. Чем тебе Войцеховский дорогу перебежал?
Грицай вздохнул, потом попросил разрешения закурить, но, не раскурив, положил папиросу обратно в коробку. Молчал долго... Наконец сказал:
— В партию меня зря приняли... такие, как я, партии не нужны. Таких — за борт майнать нужно... А Войцеховских — стрелять, как шкодливых псов, что по чужим дворам бегают... Я и сбежал, чтобы в Благовещенске свой пистолет взять. Он там у приятеля моего хранился. А тут, в аккурат, два письма: от жены и от следователя, вот от них, то есть (кивок на меня)... Жена призналась в... что она с Войцеховским. Умоляла простить. О дочке писала… Да вот, прочтите, пожалуйста...
Он извлек из внутреннего кармана бушлата толстый пакет: объемистый бумажник с разными документами. Пакет, по морскому обычаю, был завернут в клеенку и перетянут резинкой.
— Сейчас, сейчас, я найду это письмо...— Грицай торопливо рылся в каких-то старых документах, в конвертах и продолжал рассказывать: — Разыскал, значит, я своего приятеля, забрал браунинг и — на поезд. Уже здесь, на вокзале, встретил ребят знакомых из треста. Узнал, что «Заря» в рейсе и Войцеховский на судне... Домой? Расстреливать жену и дочку? А он, собака, останется жив?!.. Нет! Лучше уж сразу в домзак, чем так мучиться... Вот оно письмо!
Он подал письмо. Прокурор бегло просмотрел его, вложил в конверт, подумал, затем опять вынул из конверта и толстым красным карандашом подчеркнул несколько строчек. И передал мне.
— На-ка... Познакомься.
Я читал:
«...Была у следователя. Зверь, а не человек! Кричал на меня, ногами топал, требовал твой благовещенский адрес. Говорит: нам все известно, а вы, советская женщина, укрываете государственного преступника! Понимаешь, Сашенька, родной мой?!.. Ну подлая я, нехорошая, увлекаюсь, но ведь я твоя, твоя до гроба!.. И Аленка руку приложила, (на чистом месте между текстом листка была обведена карандашом детская ручонка), а я тебя не выдала. Посылаю немного денег. Живи в Благовещенске, никуда не выезжая до моего приезда, а то здесь, во Владивостоке, тебя ищет десять лет тюрьмы. Войцеховского я послала к черту! Так: блажь была, дурь мимолетная...»
— Прочитал? — насупился прокурор.— Пиши объяснение!..
— Помилуйте, Иван Михайлович! Вранье же! — возмутился я.
— Сам знаю. Вранье. А объяснение пиши...— он перевел глаза на Грицая.— Ну, вот что, капитан, слушай: твои отношения с женой — это ваше частное дело... А в партию, верно, тебя поторопились... Человек ты в годах, а много из тебя еще надо блох выколачивать... Но и в домзаке тебе места не найдем. Там поважнее персоны: не выгонять же их ради такого блохастого?! Мы с начальником твоим уже решили: назначить на другую шхуну. Старпомом. Пойдешь?
— Господи! Камбузником, гальюнщиком! Лишь бы на море...
— Дурь о Войцеховском из башки выбрось! — строго сказал прокурор.— Жизнью человека может распоряжаться только наше государство. А тебе, мил-человек, такого нрава не давали. Понял? Ну, идите оба. Допроси его для окончания дела и выноси постановление о прекращении… Да, вот тут еще одна штука,— прокурор выдвинул ящик стола, порылся в нем и достал какую-то официальную бумажку со штампом,— отношение есть: новый капитан «Зари» Лукьянов просит выяснить, куда девались доставленные на шхуну перед аварией судовые деньги? Две тысячи триста.
— Как куда? — опешил Грицай.— Я же накануне перед выходом в рейс всю наличность передал Войцеховскому!..
— А капитан Лукьянов пишет, что Войцеховский говорит — деньги у тебя... Скажи откровенно: пропил, что ли?..
— Что вы говорите! Деньги команды — трудовые деньги!.. Разве такие деньги можно пропить, присвоить?
Перед выходом в рейс отдал Войцеховскому...
— Свидетели были? — строго спросил прокурор.
— Н-нет... никого в каюте не было.— Но — есть расписка Войцеховского. Собственноручная. Вот, пожалуйста!
Грицай разложил на столе весь свой документальный архив и стал искать расписку. Среди пачки квитанций, писем
