Мутные воды - Дженнифер Мурхэд
Я еще один раз съездила на юг, чтобы проверить его рабочие и жилищные условия. То и другое превзошло все мои ожидания. Больничный кампус был окружен замечательным зеленым участком с садами и столиками для пикника. Эдди улыбался, когда я неожиданно приехала, чтобы навестить его. Интернат оказался чистым и благоустроенным, руководила им милая вдова с лицензией профессионального бухгалтера, которой я доверила помощь в распоряжении финансами, заработанными Эдди. Теперь у него есть безопасное место для проживания, полное любви и понимания. То, чего у него никогда не было. И еще у него есть первый в жизни шанс на то, чтобы нормально трудиться. Фрейд считал, что нам всем нужна причина на то, чтобы подниматься с постели по утрам. У Эдди теперь есть такая причина. Когда я на прошлой неделе звонила туда, он сказал намного больше слов, чем обычно. Он даже смеялся. Но, помимо этого, он упомянул о том, что скучает по своим куклам. В интернате запрещены острые предметы. И тогда я решила, что в следующую свою поездку на юг привезу ему подарок. Я снова оглядываюсь на заднее сиденье, где лежит коробка с «Лего». Кое-что безопасное, из чего он сможет построить новую семью.
К слову, о семье. Я проверяю время и набираю номер мобильного телефона своей матери.
Она сразу отвечает:
– Твоя кофеварка слишком сложная. Как ты, черт побери, ее включаешь?
Я улыбаюсь. Наши отношения чудесным образом исцеляются, так же как мои кости. Вскоре после возвращения я отправилась в «Техасскую розу» и поговорила с мамиными врачами. И с ней самой. Мы составили план медикаментозного лечения. Подобрали дозу, которая должна помочь ей выправиться. Мама сказала, что ей это не нравится, но я уговорила ее хотя бы попробовать. Сказала ей, что мы будем искать варианты, пока не отыщем правильный. И, слава богу, она согласилась.
– Средней кнопкой, – говорю я своей новой соседке. – Твой физиотерапевт будет через десять минут.
– Знаю.
Я качаю головой. Это будет нелегко для нас обеих, но в каком-то смысле мы нужны друг другу. Мы – последние из женщин семьи Уоттерс. Мы – всё, что у нас осталось. Мы должны работать над тем, чтобы простить и принять прощение. Чтобы преодолеть глубокие пропасти, разделяющие нас, и отыскать хорошие воспоминания среди этого хаоса. Может быть, со временем даже создать новые воспоминания.
– Ты собрала вещи? – спрашиваю я.
– Собрала, – отвечает мама.
– Я заберу тебя после шоу. – Я снова чувствую запах солнцезащитного крема, слышу смех Мейбри, когда мы бултыхаемся в теплой воде. – Пора отпустить ее.
Я завершаю звонок, открываю дверцу машины и ступаю навстречу холодному февральскому ветру. Над головой висят серые облака. После полудня ожидается мокрый снег. Нам нужно как можно скорее выехать в Брокен-Байу. Я бегу через парковку, топча кроссовками мокрый асфальт и плотнее кутаясь в пальто. Как бы ни было тяжело вернуться в этот город, это идеальное место для упокоения Мейбри. Там она когда-то была счастлива. Кроме того, этот байу нуждается в ангеле-хранителе.
В студии тепло, Эми ждет меня.
Я мало что помню о том ужасном дне шесть месяцев назад, но помню, как Эми, тяжело дыша, вбежала в мою больничную палату. Эрмина сидела рядом со мной. Они обе старались успокоить меня во время полицейского допроса. Я помню, как покидала больницу с рукой в гипсе и сердцем, полным боли. Эми отвезла меня в Тенистый Утес, и мы забрали мою машину. Затем мы ехали всю ночь, пока не добрались до Форт-Уэрта. Она осталась в моей квартире на неделю. Пока я не перестала кричать во сне.
Она берет меня за руку.
– Ты уверена, что готова к этому?
Я киваю.
– Готова.
Эми ведет меня по коридору. Мы проходим мимо гримерной. Сегодня мне нет нужды приукрашивать себя. Я хочу, чтобы мир видел меня такой, какая я есть. Раненой, травмированной. Исцеляющейся.
Свет в студии ослепляет. Я сажусь в кресло, которое знаю слишком хорошо. Звукотехник подходит ко мне, как к бомбе с часовым механизмом. Он протягивает мне микрофон. Взяв устройство, я продеваю его через петлю на поясе джинсов, а затем прикрепляю к свитеру. Он указывает на мое бедро и наклоняется, чтобы поправить провод. Затем он поворачивает кнопку на микрофоне, и индикатор загорается зеленым светом.
– Микрофоны подключены, – сообщает он через плечо.
В груди у меня все тревожно замирает. Я стараюсь делать вдохи и выдохи в медленном ритме – как можно более медленном. Затем я слышу ее голос.
– Боже, вы что, не можете ничего сделать как следует? Я же просила приглушить эти чертовы прожекторы! Нельзя, чтобы она чувствовала себя как на операционном столе. Между прочим, они даже меня нервируют, а я люблю быть на свету!
Рита появляется из-за угла в блестящих черных туфлях на каблуках и красной юбке с жакетом, которые облегают ее худое тело так плотно, как будто приклеены к нему. Наши глаза встречаются, и я улыбаюсь. Она касается моей руки, пока техник закрепляет микрофон на ее лацкане. Ее доставили в ту же больницу, что и меня. Оказалось, что ее накачали наркотиками, но в остальном она не пострадала. По-видимому, Трэвис предпочитал, чтобы его жертвы попадали в воду живыми.
Техник заканчивает работу, и в комнату входит гримерша. Она подправляет и без того идеальный макияж Риты.
– Ты справишься, – говорит мне Рита.
– С твоей помощью, – отвечаю я.
Мы помогали друг другу. В дни и месяцы, последовавшие за той ужасной ночью, мы с Ритой несколько раз разговаривали с шефом Уилсоном и следователем Томом Борделоном. Они держали нас в курсе событий по мере появления новых подробностей. Какие же это были кошмарные подробности! Той ночью, услышав выстрелы, соседи действительно вызвали полицию.
Полиция нашла тела Рэймонда и Дойла. Оба были убиты из одного и того же оружия. Из пистолета Трэвиса. Начальник полиции считал, что Рэймонд подозревал Трэвиса. Он сказал, что Рэймонд солгал Трэвису о своей поездке в Новый Орлеан, чтобы тот не заподозрил ничего и не стал его преследовать. Рэймонд следил за Трэвисом в ту ночь, когда тот нашел меня на дамбе. Он хотел защитить меня. Так же, как и Дойл.
