Ночи синего ужаса - Эрик Фуасье
Зная Видока – его умение пускать пыль в глаза и принимать начальственный вид, – Валантен легко представил себе эту сцену, довольно, надо сказать, пикантную, но гораздо больше его интересовало, что за байку шеф «Сюрте» сочинил для руководства жандармерии.
– Так что же вы им сказали, Франсуа?
– Что я охочусь за опасным грабителем, заслужившим прозвище Бич Божий, и что, если мои сведения верны, этот негодяй как раз сейчас готовится совершить крупный налет в их славном городе Мелене. И представьте себе опять же, что и десяти минут после этого не прошло, а в управу вдруг врывается личный лакей председателя Поэрсона и заявляет, что он с коллегами поймал вора на краже в доме их хозяина, но означенный вор отказывается говорить, куда он дел награбленное добро. Догадываетесь, с каким облегчением тамошний старший жандармский офицер спихнул на меня это дело?
– Должен признать, вы все разыграли как по нотам. Однако, когда вы начали настаивать на том, что немедленно повезете меня в Париж, я думал, жандармы не позволят вам это сделать и попросят хотя бы дождаться возвращения домой судьи Поэрсона. Кстати, вы не боитесь, что господин председатель может в дальнейшем устроить вам неприятности?
– Меня бы это очень удивило, тем более что не позднее, как завтра вечером, я собираюсь вернуть ему оба портфеля с сопроводительной запиской, в которой поведаю, что у вас был сообщник, чье имя и адрес вы в конце концов любезно мне предоставили. Вновь обретя содержимое сейфа, Поэрсон проникнется ко мне безмерным доверием, а инцидент будет исчерпан. Само собой разумеется, предварительно мы изымем из волшебных портфелей все интересующие нас документы.
– Нас?!
– А чего вы ожидали, друг мой? Что папаша Видок подержит в лапках секретный архив Фуше, да и выпустит, не потрудившись пополнить собственную коллекцию важных досье? Ну еще чего! А теперь, если вы хотите с пользой провести ближайшие несколько часов, которые у нас займет дорога до Парижа, можете уже начинать рыться в этих драгоценных бумажках. – Видок указал подбородком через плечо на закуток для багажа за банкеткой в маленьком фаэтоне. – Портфели там, а света каретных фонарей вам должно хватить.
Валантен без промедления схватил первый портфель, пристроил его у себя на коленях и расстегнул ремешки. Внутри лежало несколько пачек исписанной бумаги – одни были перевязаны лентами, другие веревками. Беглого взгляда на каждый документ хватало, чтобы в общих чертах оценить их специфику – в основном это были письма, но попадались докладные записки и рапорты более официального характера; все исходили от министерств или иностранных посольств. В каждой пачке они были рассортированы в хронологическом порядке, что облегчало Валантену задачу. Однако поначалу у него возникали трудности с расшифровкой разнообразных почерков, и не только из-за слабого освещения – каретные фонари, качавшиеся на уровне его головы, бросали зыбкие танцующие тени на бумагу, – но главным образом из-за страшной усталости. Эта усталость вкупе с болью во всем теле от полученных в доме судьи побоев и с нервным возбуждением оттого, что он держит в руках секретный архив ужасного Фуше, мешала Валантену сосредоточиться. Порой ему казалось, что строчки начинают извиваться перед глазами и ускользать, как неуловимые шустрые змейки.
Молодой человек упорствовал почти час, разбираясь в содержимом документов, и вдруг целая стопка бумаг, извлеченная из второго портфеля, заставила его взбодриться и полностью захватила внимание. Это была переписка за две недели, прошедшие между вторым отречением Наполеона 22 июня 1815 года после поражения при Ватерлоо[126] и возвращением Людовика XVIII в Париж тем же летом 8 июля. В этот период Фуше, ловкий манипулятор, ухитрился избраться в президиум временного правительства и приложил все усилия для того, чтобы создать впечатление, будто он единственный в мире человек, способный примирить бонапартистов и республиканцев. Поэтому Валантен чуть не охнул от удивления, обнаружив, кому предназначалось большинство писем, отправленных в течение тех двух недель бывшим министром императора Наполеона. А предназначались они представителю династии Бурбонов в изгнании, королю Людовику XVIII.
Когда инспектор поделился своим недоумением с Видоком, тот на миг обернулся к нему с циничной улыбкой.
– На протяжении всей своей долгой государственной карьеры герцог Отрантский вел себя как прагматик. В политике он неизменно руководствовался одной и той же стратегией – всегда выбирать лагерь победителя. Только ей он был верен, только в этом и ни в чем другом демонстрировал завидное постоянство. Что до хозяев, которых он себе последовательно выбирал… скажем так, он никогда не упускал случая воткнуть нож им в спину, если, по его мнению, к тому располагали меняющиеся обстоятельства. Ему приписывают занятное высказывание, которое он, дескать, позволил себе после возвращения Наполеона с острова Эльбы, когда тот уже собирался обосноваться в Тюильри. Слыхали?
– Нет, не доводилось.
– Монархистам, которые боялись, что им снова придется отправиться в изгнание, Фуше сказал: «Спасайте короля, я возьму на себя спасение монархии».
– Но он тотчас же согласился стать министром полиции при Наполеоне! Это не просто двурушничество, это государственная измена!
Видока, казалось, позабавили возмущенный тон и наивность молодого спутника.
– Говорю же вам, мой юный друг, у этого человека никогда не было политических убеждений, он не служил никаким идеалам. Я всегда считал Фуше ловким картежником, которому нравится манипулировать себе подобными, выстраивая хитрые многоходовые комбинации. Но имейте в виду, при этом он был хладнокровным монстром, наделенным чрезвычайно трезвым и острым умом. Думаю, он быстро понял, что возвращение Наполеона всего лишь кратковременный всплеск политического безумия, у которого нет перспектив. После Ватерлоо Фуше должен был прийти к выводу, что единственный способ вырвать из хаоса разоренную, побежденную, наводненную врагами Францию – вернуть Бурбонов на ее престол. Мне неприятно это признавать, но такой вывод оказался спасительным. Единственное, что тут можно поставить Фуше в вину, – это то, что он добился от нового короля дозволения остаться на посту министра полиции. Тем самым он вырядился в одежды Иуды и сунул в карман тридцать сребреников.
Однако Валантен уже не слушал. Письма у него в руках рассказывали ту же историю, но как бы изнутри, от лица ее главных героев. Они проливали свет на то, каким образом Фуше, цареубийца, снискал милость брата обезглавленного короля[127]. И в то же время между строк постепенно открывались причины страданий, пережитых им, Валантеном, в детстве по чужой злой воле, и
