Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз
– Погодите! – перебил ее осененный догадкой Шуляпин. – А он что, влюблен в мою Настеньку? Да где ж они могли повстречаться?
– Это не беда. И, позвольте, это как раз таки мое дело, не ваше и не их. Поручи глупцам такие деликатности, потом горя не оберешься, – отрезвила его Леокадия Севастьянна.
– Ну что, тогда я должен все обмозговать, посоветоваться с супругой, с дочерью.
– Разумеется, иначе и быть не может. Однако с Анной Мартемьянной я уже пришла к полному единодушию.
– Вот как?
– А вы что думали? Деликатности более по нежной женской части. – Она доброжелательно усмехнулась.
– И что матушка?
– Да что же?! Конечно, захлопала в ладоши. Ей не по сердцу женихи старые, да богатые или титулованные, да попрошайки. Трудолюбивый да образованный – самое то.
– Ну, раз матери по сердцу, тогда и мне как-то… тьфу-ты ну-ты… груз с плеч, – выдохнул Кирилл Потапыч и принялся за свой остывший чай.
Они распрощались самыми наиискреннейшими друзьями, и госпожа Аргамакова удалилась в прелестной открытой коляске, держа над собой ажурный зонтик. С ее уходом снова подступила желчь, будто ждала, когда освободится место. До ночи капитан-исправник промаялся нездоровьем, в алькове же на него напала благоверная Анна Мартемьянна, взяла в плен своими доводами и заставила согласиться со всеми резонами наученной свахи. Сдавшись кавалерийскому натиску, он уже склонялся принять выбранного той Флоренция себе в зятья.
Правда, поутру Шуляпина все еще одолевали некоторые сомнения, он морщил лоб, крутил пшеничный ус. Видя то, супруга предприняла новую эскападу, и на сей раз победа ее была окончательной. Да, ум и трудолюбие – лучшие изо всех капиталов. А столицы, вельможные гостиные… Сами слова звучали богатой музыкой. Подозрительность же в адрес сего молодого человека всегда носила пробный характер. У капитан-исправника имелась собственная метода – нападать, дабы оборонялись. Двигаясь таковым аллюром, удавалось добыть не в пример больше и фактов, и свидетелей. На самом деле он разуверился в причастности Листратова к злоключениям Обуховского еще при допросе Васьки Конопаса. Тот же именно тогда завелся, дескать, добуду правду хоть со дна Монастырки. Кстати, тем заслужил особое уважение, так что, можно сказать, с честью прошел дополнительную проверку. Оставалось только внушить ему, где именно поспевало ненаглядное счастье. С этой миссией обещала справиться сама Аргамакова, поэтому Кирилл Потапыч оставил все беспокойства. Настя же будущего супруга пока не видела, но ее воспитали послушной барышней.
Лето набирало обороты, скоро жаркая страда, а потом и веселая пора свадеб. Хорошо бы к осени уже доплести сватовскую косицу и завязать подвенечным бантиком. В остальном же на судьбу сетовать грех.
Воспоследовавшие две недели обозначились пагубными слухами про прилипчивую крымчанку. Трагедия с молодым Обуховским и без того порушила отменно упорядоченный круг мирных хлопот. Про себя исправник называл происшествие тем же словом, что и Флоренций, – жутью. С самого порога ему виделось правильным сгрузить это дело на епархию, потому как не мог приличный господин сотворить такого, не примкнув предварительно к опасным иноверцам. Для суеты по части веры наличествовали рукоположенные, кому по сану надлежало блюсти за агнцами. Все шло к тому, без дурнины.
Когда обнаружилась предсмертная записка и уезд начал закипать страшными домыслами про крымскую болезнь, пришлось с сожалением отказаться от этого удобного сценария. Прямая обязанность земского исправника – противудействовать эпидемиям среди двуногих, четвероногих или пернатых. Предстояло то самое, коего он старательно чурался, – принимать меры. А чурался, понеже толком не знал, какие именно. В силу своего прилежания Кирилл Потапыч добыл и изучил все немногочисленные инструкции числом две штуки: изданный в 1775 году манифест «Учреждения для управления губерний Российской империи» самодержицы Екатерины Второй и еще более ранняя «Инструкция сотскому со товарищи». В них ничего не нашлось о людских эпидемиях, только по падежу скота.
О ту пору явили проворство товарищи из земского суда: бойкий помещик Николай Николаич Мержатов, в прошлом блестящий офицер, специально заказал книгу по моровой язве. Ее написал славный выходец из этих мест, черниговский помещик Афанасий Шафонский, лекарь. Он выучился в Страсбурге на доктора медицины и вернулся в Россию, в Москву. Это все Кирилл Потапыч почерпнул из предисловия к труду и весьма возгордился, потому что его собственная матушка тоже происходила из черниговских дворян. Однако на этом познавательные радости закончились: моровая язва вырисовывалась чем-то весьма разнящимся с крымской болезнью. В приложенной «по секрету» инструкции полагалось «по прибытии в то место, куда отправлены будете, того ж часа истребовать от кого надлежит письменно, имеются ли в том месте и около оного больные». Больных в Трубежском уезде не наличествовало, одни испуганные слухи. Потом надо было «пристойный к тому караул для хождения и призрения за больными… требовать от представленных при том командиров…». Не располагая больными, не имело смысла и выставлять караул. И еще много чего мимо мишеней. Умная и полезная книга вылилась в попусту потраченное время, а Шуляпин напрасно одолжился перед бойким Мержатовым.
За прошедшие недели Кирилл Потапыч изрядно просветился по медицинской части, да и вообще устал кручиниться слухами и принял единственно верное решение: пока зловредная крымчанка не постучалась в конкретные двери, голосить о ней рано. Капитан-исправник велел больше о том не упоминать, жить как жили, собирать малину, заготавливать варенья. В земском суде молча согласились. В умной книге Афанасия Шафонского не говорилось сажать под замок всех подряд – только больных. Правда, мудрость эта осталась за пределами понимания многих празднословных, но на то капитан-исправник со товарищи никак не мог повлиять, а мог только отмахиваться и ждать, когда публика вернется в рассудок. На остальное воля Господа нашего, и Он не попустит лиха.
Кирилл Потапыч отмахнулся от мысли, что недуг мог прилипнуть к назначенному Настеньке в женихи Флоренцию. С тем же успехом можно показывать пальцем на десятских, которые везли тело до ледника, на попа, что отпевал, на него самого, приходившего освидетельствовать, на гробовщиков, на бабок-плакальщиц, мало ли на кого. Слухи следовало перетерпеть, они тоже сродни хвори, причем эту он знал: полихорадит и замолчит, перекинется на что иное. Так случалось всегда. Наоборот, породнись он с Листратовым, тем заслужит лишнюю толику уважения и способствует скорейшему утихомириванию сплетен.
В эти дни дважды наведывалась Леокадия Севастьянна, поддерживала приятными беседами и немало помогла с решимостью. Анна Мартемьянна не чаяла в ней души, Настенька тоже. Кажется, наученная сваха уже обработала ее. Видя, что все складывается к одному, Кирилл Потапыч окончательно успокоился, инда позабыл про несчастного Обуховского. Он ограничился скрупулезными записями и пространнейшими реляциями во все положенные инстанции. После оставалось только ждать.
Минули
