Тёмные очки - Джон Диксон Карр
Все это, однако, сильно смахивает на безумные измышления лунатика. Ну с какой стати совершенно незнакомому человеку вдруг придет в голову совершить подобный поступок? Это мог бы сделать неизвестный преступник-маньяк. Но не могу же я сказать майору Кроу: «Ищите (по всей Англии) человека, которого не знают в Содбери-Кросс, человека описать которого я не могу, – он ехал в машине, о которой я не имею ни малейшего понятия, и в руках у него была дорожная сумка, в существовании которой я вовсе не уверен». Мне казалось, что все это слишком фантастично; я отложил эту идею в долгий ящик, а теперь, вспомнив, проклинаю себя на чем свет стоит.
– Ведь что произошло сегодня утром?
– Ко мне явился Эллиот и всколыхнул мою память своим рассказом. К тому времени я уже получил письмо Маркуса Чесни; вся драма была в основном мне известна со слов глухого официанта; и то, что мне рассказал Эллиот, поразило меня до глубины души. От него я узнал (боже мой, узнал наконец!), что в Италии мисс Уиллс встретилась и обручилась со своим волооким обольстителем – мистером Хардингом. Не было никакого резона подозревать Хардинга на том только основании, что он был посторонним человеком. И в то же время у нас есть самые веские основания подозревать кого-то, некоего человека, принадлежащего к тесному кружку, собравшемуся вокруг Маркуса Чесни, кого-то, кто использовал изощренно-сложный спектакль, достойный фокусника-иллюзиониста, в собственных целях: с ловкостью жонглера он встроил в это представление свой собственный номер – убийство. Следовательно, нам необходимо исследовать это представление.
Мы знали, что оно было задумано до того, как состоялось. Мы знали (по сути дела, нам твердили об этом с утра до ночи), что это будет представление фокусника-иллюзиониста, в котором ни на минуту нельзя верить своим глазам. Мы могли предполагать, что фокусы не ограничатся одной только сценой, что в них будут вовлечены и зрители. Послушайте, что пишет на эту тему в своем письме Чесни, он говорит о свидетелях: «Они не знают, что происходит на сцене, и еще менее того – что происходит среди зрителей. Покажите им потом ясное и точное, черным по белому, изображение того, что происходило, и они вам поверят. Но и тогда они не смогут правильно интерпретировать то, что увидели собственными глазами».
Итак, когда мы пытались решить загадку этого представления, нам встретились три противоречивых момента, которые требуют объяснения.
а) Почему Чесни включил в список вопросов, на которые он просил вас ответить, один абсолютно ненужный вопрос? Зачем он сказал, что доктор Немо – это Уилбер Эммет, если сразу же после этого он спрашивает, какого роста был человек в цилиндре?
б) Почему он настаивал на том, чтобы все присутствующие были в вечерних туалетах? В вашем доме не было привычки переодеваться к обеду, однако именно в тот самый вечер он настаивал на том, чтобы все переоделись.
в) Для чего он включил в свой список вопросов вопрос номер десять? На этот вопрос, в общем-то, никто не обратил особого внимания, но меня он беспокоит. Насколько вы помните, он звучал так: «Кто из присутствующих говорил? Что было сказано?» И сразу же после этого следует примечание: он требует буквального ответа на вышеназванный вопрос. Но где же здесь подвох? Все свидетели единодушно согласились с тем, что говорил на сцене один Чесни; в действительности несколько слов было сказано – громко или шепотом – кем-то из зрителей. Так в чем же тут ловушка?
Господа, ответ на пункты «а» и «б» представляется мне абсолютно ясным. Он сказал вам, что доктор Немо – это Уилбер Эммет, по той простой причине, что доктор Немо – вовсе не Уилбер Эммет, а кто-то другой – другой человек, на котором тоже были фрачные брюки и лакированные туфли, как и на Уилбере Эммете. Однако совершенно очевидно, что этот человек не мог быть одного роста с Эмметом. В противном случае вопрос: «Какого роста был человек, вошедший через дверь с лужайки?» – был бы лишен всякого смысла. Если бы этот человек был одного роста с Эмметом, то есть шести футов, и если бы вы сказали «шесть футов», вы все равно были бы правы. Значит, он должен был подсунуть вам кого-то, рост которого отличался бы на несколько дюймов от роста Эммета, и в то же время на нем должны быть фрачные брюки и лакированные туфли.
Хрррр! Где же нам искать такого человека? Конечно, это может быть и посторонний, это может быть любой его знакомый из Содбери-Кросс. Однако в этом случае шутка потеряла бы весь свой смысл. Ничего интересного в этом трюке не было бы, просто обыкновенный обман; и тогда не имели бы смысла слова из письма: «Они не знают, что происходит на сцене, и еще менее того – что происходит среди зрителей». Если эти слова вообще что-нибудь означают, они могут значить только одно: человек в цилиндре – это один из зрителей.
И в тот же миг фальшивое дно трюка, как говорится, раскрывается. Мы видим, что у Маркуса Чесни был еще один сообщник, помимо Уилбера Эммета. Сообщник, невинный с виду. Сообщник, как это обычно бывает во время циркового представления, который находится среди публики. В течение двадцати секунд, когда был погашен свет и наступила полная темнота, Эммет и этот другой сообщник поменялись местами.
Тот, что находился среди зрителей, в течение этих двадцати секунд выскользнул через дверь на лужайку, а Эммет проник в комнату и занял его место. Именно этот второй сообщник, а не Эммет играл роль доктора Немо. А Эммет тем временем сидел или стоял среди зрителей в течение всего представления. Таков был план, в этом и заключалась вся соль этой ловушки, которую придумал Маркус Чесни.
– Но кто же это был?
– Кто именно заменил Эммета?
– Здесь уже все достаточно просто. Мисс Уиллс исключается по вполне понятным причинам. Профессор Ингрем исключается по трем по крайней мере причинам: он сидел дальше всех от дверей, в том кресле, которое предназначил ему Чесни; у него хорошо видная сверкающая лысина; и наконец, очень маловероятно, что Чесни выбрал бы в сообщники человека, которого ему больше всего хотелось провести.
– А Хардинг?
– Рост Хардинга – пять футов девять дюймов. У него так же, как и у Эммета, достаточно стройная фигура, оба имеют
