Похитители рождества - Валерий Владимирович Введенский

– Прошу к столу.

Все чувствовали себя неловко. Но если Прасковья Матвеевна помалкивала, то Модест Митрич, напротив, верещал без умолку. Ивану Дмитриевичу оставалось лишь направлять его в нужное русло, чтобы не про северо-американского президента рассуждал, а про себя самого и про икону. За кислыми с телятиной щами Верейкин повторил версию будущей супруги про семейное происхождение реликвии, а под баранью котлетку поведал о трагической судьбе родителей, сгоревших двадцать пять лет назад в избе вместе со всем имуществом. Сам он чудом спасся, заночевав в ту ночь у родни в соседней деревне. После этой трагедии помещик отдал его в сидельцы[14] купцу второй гильдии Цыкину. Став впоследствии старшим приказчиком в его лавке, Митрич женился на его дочке, однако та шесть лет назад умерла от холеры, а сам Цыкин, не выдержав горя, скончался вслед за ней.

– Так и жил с тех пор бобылем. Но вот в сентябре Прасковья Матвеевна ко мне за отрезом зашла. Хотела бархат купить, а я ей присоветовал сей кашемир. Правда, ей идет? Потом в театр пригласил… Так и сладилось у нас. Вы ведь не против?

От подобной глупости Прасковья Матвеевна хмыкнула, однако Иван Дмитриевич ответил серьезно:

– Напротив, очень рад. Только попрошу, чтобы Никитушка вас больше «папенькой» не называл.

– Иван Дмитриевич, я ведь не со зла, а от избытков чувств. Люблю Никитушку как сына. Своих – то Бог не дал…

– Рад, что сына моего любите. Но это мой сын! Курите?

– Я? – Верейкин почему-то смутился и посмотрел на Прасковью Матвеевну.

– Уже нет, – ответила она за него. – И тебе, Иван в моей квартире дымить больше не позволю.

– Повторяю для непонятливых: покамест я квартиру оплачиваю, делаю в ней, что хочу. Степанида, подай-ка кофий и коньяк в мой кабинет. Пойдемте, Модест Матвеевич, в честь праздника там покурим.

В бывшем кабинете Ивана Дмитриевича уже ничего не напоминало о прежнем владельце, только два глубоких кожаных кресла по-прежнему стояли у изразцовой печи.

Модест Митрич с удовольствием затянулся:

– Привык, знаете ли. А она, – он кивнул на дверь в столовую, – запрещает.

– А вы поменьше её слушайтесь. Иначе быстро превратитесь в коврик, об который при входе вытирают ноги. Впрочем, дело ваше. Я вот о чём хотел вас спросить. Икону-то вы у кого купили?

Верейкин побледнел:

– Я же сказал, семейная.

– Ой, не стоит врать начальнику сыскной полиции, – погрозил ему пальцем Крутилин. – Сами же проговорились, что ваши родители сгорели со всем своим скарбом.

– То не моих. Родителей покойной жены икона, – быстро нашелся с ответом Верейкин.

– Не в Перинной ли линии ваш тесть лавку держал?

– Да. На его месте теперь я торгую.

– Так я его знал и знал преотлично. Из кантонистов[15], крещеный еврей. А жена его была лютеранкой.

– Верно.

– Ну и откуда в подобной семье могла взяться новгородская икона шестнадцатого века? Повторяю вопрос: у кого купили?

– Неужто краденая?

– Нет, ну что вы, – соврал Иван Дмитриевич.

Если Верейкин соучастник, ниточка тотчас оборвется. Соврет, что на улице нашел, поди, докажи обратное. А бить и пытать его не позволит Прасковья – до царя дойдет с жалобой на бывшего мужа. Но если Верейкин добросовестный покупатель и был введен в заблуждение скупщиком краденого, знать правду ему пока рановато.

– Дело в том, что моя Ангелина тоже очень набожная… – опять соврал Крутилин.

– Набожная? – удивился Верейкин. – Прасковья Матвеевна её ведьмой считает.

– То ревность. Обычная бабья ревность. И по причине набожности Ангелины я бы тоже хотел прикупить нечто подобное, древнее. Вдруг у вашего продавца и другие старинные иконы в наличии?

– Да, кроме «Рождества» он торговал ещё Богоматерь «Знамение», «Битву новгородцев с суздальцами», лик святого Пантелеймона и ещё…

Крутилин от радости чуть не ляпнул, что пятой украденной иконой была «Обрезание Господне». Теперь последние сомнения, что «Рождество», подаренное Прасковье Модестом Митричем, похищено в Булатово исчезли. Все перечисленные Верейкиным иконы были оттуда.

– …«Обрезание Господне», – вспомнил купец. – Я бы их все купил, но Геркулан Сигизмундович цену заломил несусветную. Десять тысяч. Пришлось ограничиться «Рождеством», Просил он за него четыре, сторговались на две с половиной.

– Ого!

– Так дорого, потому что охотник его цену иконам знает.

– Охотник? Что за охотник?

– Позвольте рассказать по порядку. Как вы уже знаете, я намеревался в первый день святок, то бишь сегодня, просить у Прасковьи Матвеевны руку с сердцем. И потому решил подарить ей ценный подарок – икону в золотом окладе. Купил её не абы-где, а в Лавре и прямо оттуда отправился к ювелиру Змеевскому, он там рядом на Староневском лавку держит. И оклады, скажу я вам, делает великолепные.

– Когда дело было?

– С месяц назад.

Иван Дмитриевич про себя чертыхнулся. За это время Змеевский мог уже все иконы распродать.

– Однако Геркулан Сигизмундович сделал мне встречное предложение. Мол, имеется у него приятель, страстный охотник, который прошлым летом ездил стрелять дичь куда-то на Урал или даже за Урал. В общем, куда Иван Грозный мятежных новгородцев переселил. Те перебрались туда со всеми пожитками, в том числе с иконами. А в никоновские времена их потомки сделались раскольниками и во время гонений удалились в дремучие леса. Жили там уединенно, женились на близких родственницах. Но не зря ведь в Писании сказано: «никто ни к какой родственнице по плоти не должен приближаться с тем, чтобы открыть наготу»[16]. Из-за этого все давно вымерли. В тех дремучих лесах и наткнулся охотник на обезлюдевшее село и сколько мог на себе унести икон из церкви, столько и привез. Продает их задорого, а Геркулан Сигизмундович один из его комиссионеров. В общем, спросил меня Змеевский, не желаю ли осмотреть эти иконы? Я заинтересовался. Одно дело современную икону невесте подарить, совсем другое древнюю, намоленную. Геркулан велел зайти на следующий день, мол, надо найти охотника и забрать иконы у него. Назавтра вечером, окончив торговлю, я отправился к Змеевскому в лавку. И как уже рассказал, купил одно лишь «Рождество». Больно уж дорого.

– Я могу отрекомендоваться Геркулану Сигизмундовичу от вашего имени?

– Ну конечно. Хотите письмо ему напишу?

– Будьте так любезны. Только обзовите меня в нём купцом первой гильдии Провоторовым Иваном Кузьмичем.

– Зачем? – округлились глаза у Модеста Митрича.

– Сами понимаете, ни ему, ни охотнику, иконы не принадлежат. Однако они их продают. И тут вдруг является начальник сыскной полиции… Геркулан Сигизмундович может испугаться и икону тогда мне не продаст. А я Ангелину порадовать хочу.

– Понял вас, Иван Дмитриевич. Напишу, как скажете.