Ночи синего ужаса - Эрик Фуасье
В мансардном кабинете на последнем этаже Префектуры полиции Валантен проводил военный совет с участием Аглаэ и Видока. За последние два дня шеф «Сюрте» собрал ценнейшие сведения о двух академиках, не подававших о себе вестей с понедельника. Разрозненные факты в целом позволяли заключить, что обоих исчезнувших постигла та же участь, что и Максима де Шантурне. Первый из них, Клод Вильнёв, холостяк шестидесяти лет, был химиком. Он жил в одной квартире с сестрой, чопорной старой девой, в доме на улице Вожирар. Нашлись свидетели того, как он садился в карету утром в понедельник около особняка «Малый Люксембург»[89] в сопровождении как минимум одного мужчины, державшего его под локоть. С тех пор о Вильнёве ничего не было слышно. Второго академика звали Николя Лекюйе-Мансон. Он был практикующим врачом в клинике рядом с Вандомской площадью. По словам его жены, вечером того же дня к ним в дом явился посетитель – он очень нервничал, сказал, что живет за две улицы от них, у его супруги только что начались преждевременные роды и ей нужна помощь. Несмотря на то что эта семья не числилась среди его пациентов, доктор Лекюйе-Мансон прервал ужин, взял чемоданчик для оказания первой помощи и устремился туда, куда звал его врачебный долг. Жена прождала возвращения мужа всю ночь, но он не вернулся и с тех пор не давал о себе знать. Видок попытался получить от нее словесный портрет нежданного посетителя, однако мадам Лекюйе-Мансон в тот злополучный вечер была слишком занята – собирала мужу медицинские инструменты – и не обратила на незнакомца особого внимания. Она сумела сказать лишь, что ему было за тридцать и что он среднего роста, а самой примечательной чертой его внешности назвала пышную черную бороду.
– Борода, скорее всего, накладная, – заметила Аглаэ. – Ее наверняка использовали как театральный реквизит специально для того, чтобы скрыть лицо и отвлечь внимание.
С тех пор как девушка чуть было не погибла от рук Родольфа де Куртия, это было ее первое появление на улице Иерусалима. Если бы все зависело только от нее, она бы пришла на службу гораздо раньше, но Валантен настоял, что ей нужно время, чтобы оправиться от потрясения, и этот вынужденный отдых пошел Аглаэ на пользу – она казалась менее напряженной, а синяк на скуле, полученный от отца, уже полностью зажил.
Бывший каторжник кивнул в знак согласия:
– Камуфляж… Да, очень даже возможно. И он сработал, поскольку больше ничего от жены похищенного мне добиться не удалось. Единственное, в чем мы теперь можем быть уверены, это в том, что похитители действовали не ради денег. В случае с Максимом де Шантурне, как и с его двумя коллегами, никто не требовал выкупа у их родственников.
– Это дело выходит за рамки обычного преступления, – опять подал голос Валантен, заметно помрачнев. – В Санитарном комитете трое исчезнувших входили в состав отдельной комиссии, которая разрабатывала меры борьбы с эпидемией. Здесь и нужно искать.
– Вы думаете, кто-то настолько обезумел, что желает способствовать дальнейшему распространению болезни? – недоверчиво уточнил Видок.
– Не могу этого утверждать. Но я проконсультировался с профессором Пеллетье и теперь уверен, что борьба с холерой затрагивает не только санитарные вопросы. Она служит инструментом политической игры. Кто-то может попытаться ослабить режим, доказав его неспособность справиться с эпидемией.
Аглаэ нахмурилась:
– В голове не укладывается, что люди в здравом уме и твердой памяти готовы погубить весь Париж с единственной целью подорвать доверие к Луи-Филиппу или покуситься на авторитет главы его правительства.
– Тем более что истребление членов Санитарного комитета тут не слишком поможет, – добавил Видок. – Их быстро заменят другими учеными, не менее компетентными. Игра совершенно не стоит свеч!
Валантен понимал, что они оба правы. В любом случае, после того как выяснилось, что смерть Шантурне определенно связана каким-то образом с тремя первыми убийствами, ему пришлось отказаться от версии о преступнике-извращенце. Проблема крылась в том, что установить эту связь между врачом и убитыми простыми людьми из бедного квартала никак не удавалось. А предположительное похищение двух других членов Санитарного комитета еще больше запутывало дело, суть которого от инспектора ускользала, словно окутанная густым туманом.
– Я не настаиваю на истинности своей гипотезы, – сдался он наконец, – но нельзя отрицать, что единственное связующее звено между частями этой головоломки – эпидемия холеры. Забудем пока о мотивах, которыми могли руководствоваться преступники. Сейчас, как мне кажется, главное – это найти Вильнёва и Лекюйе-Мансона, пока их не постигла участь Максима де Шантурне.
– И как же вы предлагаете их искать? – осведомился Видок.
– С самого начала я подозревал, что эпицентр всего этого дела – квартал Сен-Мерри. Там жили три первые жертвы. Теперь мы знаем, что Шантурне заразился после похищения. А ведь несмотря на то, что сейчас болезнь распространилась уже по разным слоям общества, больше всего ей по-прежнему подвержены бедняцкие кварталы. Теснота, сырость, нехватка свежего воздуха, отсутствие канализации, застаивание сточных вод, грязь и мусор на улицах, перенаселенность – все это факторы, благоприятствующие дальнейшему развитию эпидемии.
– Если я правильно уловил вашу мысль, перед смертью Шантурне, по всей видимости, держали в трущобах Сен-Мерри. А стало быть, Вильнёв и Лекюйе-Мансон сейчас тоже где-то там?
– По крайней мере, это нельзя исключать. Впрочем, я уже велел Подвоху и Тафику покрутиться в квартале. Вдруг они ненароком услышат что-нибудь полезное.
– Вполне возможно, – кивнула Аглаэ, – но время играет против нас. И если мы не успеем найти академиков живыми, наверху будут очень недовольны. Судя по тому, что я слышала от вас обоих, Казимир Перье держит этот дело на личном контроле и требует быстрых результатов.
Видок пожал широкими плечами.
– Пока что у главы правительства есть забота посерьезнее, – доверительно сообщил он. – Я узнал, что вечером того же дня, когда мы с Валантеном побывали у него в кабинете, месье Перье почувствовал себя плохо. Накануне он вместе с герцогом Орлеанским[90] посещал больных в «Отель-Дьё». И подхватил там холеру.
Валантен на эту важную новость отреагировал не сразу. День клонился к вечеру, и косые солнечные лучи с трудом проникали в кабинет через окно-фрамугу с замшелым стеклом – оно рассеивало зеленоватый свет, отчего все помещение напоминало аквариум, а на лица его обитателей ложилась синюшная бледность. Впору было задаться вопросом, не поразила ли болезнь уже весь город без остатка.
– Как бы ни чувствовал себя сейчас Перье, Аглаэ права, – произнес он наконец озабоченным тоном. – Напряжение в обществе растет, обстановка повсюду накаляется, и в наших интересах поскорее доказать свою эффективность.
