Ночи синего ужаса - Эрик Фуасье
Красивый многомудрый лоб Жозефа Пеллетье прорезали морщины, ясные глаза на мгновение омрачились.
– Я так и думал, – вздохнул он с легким разочарованием. – Знаешь, порой я невольно задаюсь вопросом, что сказал бы твой бедный отец, услышав, что когда-нибудь ты станешь полицейским. Мысль о том, что тебе придется иметь дело с подонками общества, наверняка привела бы его в ужас.
Валантен промолчал. Если бы Пеллетье услышал, что его друг Гиацинт Верн, тишайший и милейший человек в мире, провел последние годы своей жизни, охотясь за омерзительным преступником, он и сам бы ужаснулся.
Инспектор обвел взглядом великолепный читальный зал, спроектированный по образу галерей Эскуриала и дворца Барберини в Риме. Все в его декоре внушало спокойствие и располагало к глубоким размышлениям. Дубовые колонны с канелюрами, увенчанные капителями ионического и коринфского ордеров, напоминали о мудрости древних греков. Бюсты выдающихся ученых прошлого и блистательных философов призывали восславить человеческий гений созидания и явить чудеса терпимости и трудолюбия. Это роскошное, преисполненное безмятежности пространство пребывало вне времени, служило надежным приютом для взыскующих покоя вдали от реального мира. И если Жозеф Пеллетье вписывался в него самым естественным образом, то Валантен чувствовал себя посторонним, вторгшимся в это умиротворенное царство и принесшим с собой уличную суету. Уже многие годы ему здесь не было места.
– Что поделать, месье, – произнес он в конце концов с ноткой фатализма, – кто-то должен брать на себя грязную работу. И раз уж это неизбежно, пусть преступников ловит честный человек, способный применить научный склад ума и все свои познания на полицейской службе.
Прославленный профессор, изгнав горькие мысли, ласково похлопал по плечу того, кто в его глазах всегда был и оставался самым талантливым из учеников.
– Да-да, разумеется… – покивал он. – Что ж! Не будем тратить время на напрасные сожаления о том, что невозможно изменить. От Гераклита мы знаем, что желание вернуть прошлое иллюзорно и бесплодно. Так чем же я могу тебе помочь?
Валантен в нескольких словах изложил дело, которое его сюда привело. Бывший наставник, разумеется, был в курсе исчезновения Максима де Шантурне и еще двух членов Санитарного комитета. Но он ничего не знал о трех предшествующих убийствах и о том, в каком состоянии недавно было найдено тело несчастного врача. По выражению лица Пеллетье было ясно, что эти новости его глубоко потрясли и он старается совладать с одолевшими его эмоциями.
– У всех перечисленных мною событий есть один общий знаменатель: они так или иначе связаны с эпидемией холеры, – добавил Валантен. – Поэтому мне хотелось бы узнать больше об этой болезни. К примеру, откуда она взялась.
– В Европе до нынешней вспышки уже были известны различные формы холеры. Их называли cholera nostras[84], но сейчас мы явно имеем дело не с ними[85]. Текущая эпидемия зародилась в Индии лет десять назад, и, видимо, ее распространили оттуда до Кавказа и Анатолии английские коммерсанты. Большинство исследователей сходятся во мнении, что Русско-персидская война, начавшаяся в тысяча восемьсот двадцать шестом году, сыграла ключевую роль в проникновении холеры в Европу.
– Известен ли механизм распространения этой болезни?
– Тут ты затрагиваешь весьма деликатную тему. С тех пор как вспышка холеры возникла во Франции, среди наших ученых, медиков и представителей государственной власти идут оживленные дебаты. В центре обсуждения вопрос: контагиозной или миазматической болезнью является холера?[86] К сожалению, на данном этапе никто не может дать точный ответ. И проблема осложняется тем, что в ней есть не только санитарный аспект, но и политический.
– Политический? Почему?
– Сторонники теории контагиозности опираются на отчеты Александра Моро де Жоннеса[87], который изучал эпидемии холеры в Индии и на Среднем Востоке и опубликовал свое исследование на эту тему еще в прошлом году. Он считает, что холера передается от человека к человеку посредством болезнетворных флюидов. Моро и его сторонники выступают за старые меры, которые применялись веками и позволили положить конец великим эпидемиям прошлого, даже таким смертоносным и опустошительным, как чума тысяча семьсот двадцатого года. Главные из этих мер – закрытие границ, контроль за портами, строгая изоляция заболевших.
– В общем-то, звучит довольно логично.
– Если холера – контагиозная болезнь, передающаяся при непосредственном контакте с больными, тогда такие меры действительно могут оказаться эффективными. Загвоздка в том, что мы о ней ничего не знаем. Пока что точка зрения Моро де Жоннеса превалирует и на Медицинском факультете, и в Академии наук. Но, возможно, это ненадолго. Миазматическая теория набирает все больше приверженцев, и, к несчастью, не всегда по объективным соображениям. Вернее, не всегда по медицинским.
При виде того, как нахмурился при этих словах Жозеф Пеллетье, Валантен заинтересовался его рассказом еще больше.
– Что вы хотите сказать? По каким же тогда?
– По корыстным, мой мальчик! Финансы и торговля – два божества, перед которыми в наши дни все падают ниц. Необходимость поддерживать международные торговые сношения стала не последним фактором в выдвижении миазматической теории в ущерб тезису о заражении при непосредственном контакте с больными. Некоторые медики заговорили о размножающихся в воздухе «миазмах», которые могут инфицировать лишь того, у кого есть предрасположенность к холере, при этом они не предъявляют никаких доказательств. По их словам, означенным «миазмам» благоприятствует только та среда, где отсутствует гигиена и в наличии перенаселенность. Еще раз повторю: их теория ничем не подкреплена, но находит положительный отклик у либералов, поскольку позволяет им громче кричать об угнетении простого народа и вопиющем социальном неравенстве между богатыми и бедными.
– Но это же безумие! – воскликнул Валантен. – Нельзя заниматься медициной и наукой с оглядкой на политику!
– Счастлив от тебя такое слышать! К сожалению, в Академии не все столь же разумны. Максим де Шантурне – да хранит Господь его душу! – принадлежал к числу тех, кто поддерживал версию контагиозности, но, подозреваю, прежде всего потому, что ему хотелось ввести карантин в бедняцких кварталах.
В этот момент великолепные стенные часы с инкрустацией из розового дерева в конце зала пробили половину третьего. Валантен подумал, что ему уже пора возвращаться в Префектуру – Видок обещал поделиться результатами своих изысканий по поводу новых двух пропавших академиков. Но прежде чем попрощаться с профессором Пеллетье, ему нужно было задать еще несколько вопросов.
– Возможно ли, что из-за позиции относительно природы эпидемии, занятой Максимом де Шантурне в Санитарном комитете, у него могли появиться заклятые враги среди коллег?
– Да что ты! Даже не думай, Валантен! Все члены Комитета –
