Собор темных тайн - Клио Кертику

Я хотел спросить про деньги, но Фергюс меня опередил.

– Сейчас увидишь.

Лиам с Эдит уже ждали нас недалеко от выхода. Я заметил, как он потянулся за поцелуем, а она, увидев нас, слегка отодвинулась.

– И где же ты пропадала? – поинтересовался Фергюс, вальяжно закидывая руку на ее плечо.

– Вам бы помешала моя эмоциональность, – заметила она едким тоном, на что Фергюс рассмеялся.

«Точно обиделась», – поймал я себя на мысли.

Лиам схватил Фергюса за рукав пиджака и насильно развернул в сторону выхода.

– Что это было? – спросил он, слегка наклонившись в сторону растерянного Фергюса.

Эдит испуганно глянула на бармена, который внимательно прислушивался к перепалке.

– Ты выиграл сто тысяч, – пожал плечами Фергюс.

Его коричневатый плотный пиджак съехал на левую сторону, потому что Лиам все еще крепко держал его за руку.

– У меня было два флеша в одной игре, – прошипел он мрачно. – Объяснишь, как это возможно?

– Два флеш-рояля? – растерянно переспросила Эдит.

– Главное, что я опять выполнил обещанное. Я, кстати, тебе должен, – заметил он, наконец одернув рукав.

Слова о долге товарища слегка привели Лиама в чувство. Он бросил настороженный взгляд в сторону лестницы.

– Ничего ты мне не должен. Я сказал, что мы играли на двоих и согласен разделить выигрыш.

– Спасибо, – смущенно бросил Фергюс, мигнув мне.

– Это ничего не объясняет, – проворчал Лиам.

– Я, как всегда, ничего не понимаю, – оперлась на стойку Эдит. Ей от наших разговоров уже стало дурно.

– Надо было за игрой следить, – развел руками Фергюс. – Давайте мы выйдем отсюда, чтобы я мог покурить.

Лиама не надо было уговаривать, он сразу же направился к выходу и даже придержал дверь для всех нас. Мы вышли на темную улочку и, пройдя мимо пары зданий вниз по переулку, туда, где стояла машина Лиама, остановились, чтобы Фергюс мог перекурить.

Лиам встал около него и снова сложил руки на груди в ожидании объяснений.

– Ну, – мрачно напомнил он о себе, когда Фергюс закурил.

– Что? – поинтересовался Фергюс.

На Эдит было надето пальто, но под ним было платье, и теперь она замерзала, немножко выпившая и переминающаяся с ноги на ногу.

– Фергюс, если не он, то я тебя побью.

Фергюс поглядел на нее недоверчиво. Мы стояли в свете фонаря, а он и вовсе встал так, что глаза его сейчас были похожи на два солнечных затмения: радужки скрылись за темной пеленой, а дым от сигареты приглушал свет двух скрытых солнц. Глядел он слегка насмешливо.

Эдит с силой стукнула кулаком по его плечу.

– Ну что? Ничего необычного, просто разбираться надо в людях, а ты мог бы и поблагодарить, деньги заработал все-таки.

Лиам не двигался.

– Вы думаете, он просто так там стоял и следил за игрой? – Фергюс махнул сигаретой в мою сторону. – Я только по его лицу прочитал столько, сколько ты не смог бы за весь вечер.

Мои брови приподнялись.

– Ты знал, что в третьем раунде спалил его карты? Мне оставалось только считывать эту информацию по твоему лицу. Вам просто многое неизвестно, вот и все.

– А тебе известно, – подал голос Лиам.

– Ты знал, что настоящее удивление длится две секунды, все остальное – наигранность? У Марка весь третий раунд были подняты плечи, и он делал высокие ставки, а значит, он был не уверен во всех своих действиях.

Лиам покачал головой и поглядел на небо, будто бы прося помощи.

– Я заставил его сомневаться в себе, а ты мне в этом помог.

– А мое везение? – не выдержал Лиам.

– Всего лишь везение, ты и сам догадался, – усмехнулся он и подмигнул Эдит.

Глава 20

Ализ медленным шагом, почти медитативно пересекала Бедфорд-Сквер. Она смотрела на пустую дорожку, напрягала слух, раздумывая, когда же ее терпение или же терпение ее спутника даст трещину. Вдалеке послышался тихий звук – возможно, какой-нибудь зверек вскарабкался по морщинистому стволу старого платана. Весь парк был погружен в полуденную зимнюю дрему. На дворе стоял февраль. Зима вскоре должна была закончиться, а с весной всегда приходило легкое, радостное настроение, и она уже ждала этого обновления, облегчения, когда все накопленные за год проблемы будто бы становились незначительными, будто бы все эти тревожные мысли уходили в никуда, и тебя отпускало. Она любила весну.

– И кто же пришел первым? – поинтересовалась она у Уолтера Макинтайра, стараясь казаться заинтересованной.

– Мы первые, то есть наша Офелия.

Так звали лошадь, победившую на соревнованиях и добавившую к и так весьма приличному состоянию Уолтера неплохие деньги.

Второй раз за неделю Ализ соглашалась на встречу с ним, чтобы не умереть от давления своих всепоглощающих мыслей.

– Будем праздновать, – с надеждой в голосе заверил ее Уол. Видимо, она опять надолго забросила и так уже мертвый диалог.

– Я рада, что все удачно сложилось.

В другое время этот парк с его томной дремой и холодной тишиной даже успокоил бы ее, но не сейчас.

Кензи не выходил на связь уже больше трех дней – пропал сразу после того, как отправил книгу. Все это время он писал о пережитой травме и не поделился с ней своими переживаниями раньше.

Мороз пробежался по коже от того, как сильно тишина парка контрастировала с ее внутренним состоянием.

Как это все сюрреалистично. Разве она могла понять, как это его волнует? Все его записи были такими искренними, его истинные мысли были вложены в эти страницы. Его мысли о ней, обо всех. Ализ была картиной – вот как он ее видел. Холодным изображением на стене.

Она успела прочитать от силы десять глав, прежде чем стала его разыскивать.

– Вот видишь, – улыбнулся Уолтер. – Как мы развеяли твою тоску. Нет ничего полезней вечерней прогулки по свежему воздуху.

– Я и забыла, как красиво в этом парке, – сказала Ализ и мысленно послала Уола подальше.

Стоял свежий, по-настоящему английский день – солнце светило, но не ярко, потому что пряталось в легкой дымке. Такою же дымкой был теперь подернут почти незримый конец дорожки.

Она, в общем-то, никогда не обретала Эдит и остальных, поэтому никого и не теряла. Конечно, она чувствовала какую-то чистую, незамутненную грусть, как только начинала думать о трех разрушенных жизнях, но не о Кензи и о себе. Ее мозг всегда возводил стены в такие моменты. Она не плакала – просто мысли множились, пересекались, накладывались одна на другую, и от этого становилось особенно тошно.

Теперь, когда прошло столько лет и все это поросло мхом, разве