Убийства в «Потерянном раю» - Эдогава Рампо

Вот и весь мой рассказ. Ты, возможно, сердишься, но прости уж меня и постарайся пока оставить в покое. Как только я достигну поставленной цели, я с тобою свяжусь. На рассвете. И тогда уже новый день я встречу перерожденным, вернусь обратно в город, и мы с тобой, моя любимая, продолжим как ни в чем не бывало налаживать нашу совместную жизнь. Начнем все сначала, понемногу разжигая задорный и эфемерный, подобно весеннему облачку, огонек надежды.

* * *

29 марта

Записки Кёотаро

Вышеупомянутое письмо принадлежит перу в прошлом великолепного романтика, а ныне просто несчастного человека Куроки Кёотаро. Так выскажусь же теперь и я, его супруга. Из письма, полагаю, вам несложно заключить, что Куроки – форменный извращенец и еще до женитьбы был склонен к весьма сомнительному поведению. Я, как сейчас, помню нашу встречу в одной из кофеен в районе Гиндза. Мы сидели друг напротив друга, когда он внезапно, отпив свой кофе с молоком, без видимой причины резко побледнел и совершенно переменился в лице.

Я тогда еще не слишком хорошо его знала, и подобное поведение меня озадачило. Куроки пояснил, что, мол, страдает от тяжелейшего нервного срыва, и любая мелочь, даже самая незначительная, способна вывести его из равновесия. Поднося чашку к губам, он не держался за ручку, и та, оказавшись совсем рядом с лицом, создала странную оптическую иллюзию, мол, будто из-под стола к нему бежит белая мышь и вот-вот, проскочив меж его скрещенных ног, заберется наверх и вцепится ему прямо в горло. Он был так потрясен, что в страхе отдернул руку. Объясняясь, он одновременно будто старался унять безумное биение сердца, а со лба его крупными каплями падал пот. Впрочем, что до болезней, он неустанно жаловался на здоровье и сам вечно повторял, что страдает, кажется, всем, чем только можно, за исключением женских недугов, и в то же время будто обладает несгибаемым стальным стержнем и трудится иной раз за троих.

Когда мы стали жить вместе, я поняла, что он крайне эгоистичен, а по отношению к женскому телу испытывает весьма необычные чувства. Мало того что мы держали кошку, собаку и птицу, он коллекционировал литературу зоофилического толка. Многие критиковали меня за то, что я решилась за него выйти, не зная толком ни его семьи, ни родословной, но я нисколько не разочаровалась! Узнав его лучше, я не удивилась и не впала в уныние. Напротив, скорее преисполнилась твердой решимости всю свою любовь и силы положить на то, чтобы помочь Куроки исцелиться.

Однако летом прошлого года на него напала очередная неизвестная хворь. Врачи сказали, что на фоне переутомления у него развился туберкулез, почки больны и вдобавок мозговая ткань почти полностью разрушена, что лечить его бесполезно, а сам он – все равно что покойник. Но на тот момент Куроки уже пару-тройку лет ничего не сочинял. Не мог. Раньше он писал книги и, видите ли, чтобы разбудить полет фантазии, употреблял различные снадобья и порошки, которые получал от одного своего знакомого аптекаря. Он словно вел бессмысленную и бесконечную борьбу, когда из-за тревоги и страха потерять прежнюю славу истязал себя до изнеможения. И непонятно: то ли это было проявление мании величия, то ли действительно изощренный способ самоубийства.

Сколь глупо приносить себя в жертву, полагаясь в написании романов на чудесную силу снадобья? Прежде чем бросаться в бой с ветряными мельницами, не лучше ли с известной долей презрения к бренности жизни впустить в сердце покой? Иначе говоря, прийти к состоянию смирения, ведь именно в нем кроется путь к оптимизму. Трагедия Куроки в том, что он напрочь лишен подобной восточной мудрости, и в этом смысле его уже не спасти.

Тело его, впрочем, оказалось куда крепче, чем ожидалось. Уже в марте он отправил пару-тройку писем и ни с того ни с сего заявил, что поедет к мысу N поправить здоровье и там же продолжит работать. Оказалось, что он с начала года основательно готовился к путешествию и вот наконец вылетел, подобно птичке из гнезда. У меня не было причин возражать, воздух на побережье свежий, через некоторое время Куроки так или иначе вернулся бы, но, получив от него письмо, а ведь он терпеть их не мог, я растерялась. В сердце мое закралось зловещее предчувствие. Знаете, ведь отсутствие новостей само по себе – хорошая новость, и пока писем не приходило, я сохраняла спокойствие.

Так что следующим же утром я поспешила сесть на поезд и отправилась прямиком туда, куда перебрался Куроки. Я вышла на станции, которая так и называлась Мыс N, после чего мне еще около часа пришлось трястись в конной повозке, чтобы добраться наконец до дома, арендованного Куроки. К тому времени уже понемногу начал угасать долгий весенний закат, залитое алым заревом небо постепенно тускнело, погружаясь в угрюмые сумерки. Когда я только сошла с поезда, солнце стояло еще высоко и светило ярко, до места назначения можно было куда быстрее добраться на такси, но мне почему‑то захотелось немного расслабиться, прогуляться без спешки, потому я и выбрала старомодную повозку.

Как только мы покинули плотно застроенный район железнодорожной станции, повозка выехала на дорогу, окруженную бесконечными горными пейзажами да рисовыми полями. Только тогда я действительно ощутила себя в горной местности. Свежий ветерок доносил запах моря, похоже, оно было где‑то совсем рядом. «Ну ничего себе!» – подумала я тогда. Повозка обогнула подножие горы, но, как я ни вглядывалась, моря так и не увидела. Гора возвышалась слева, справа тянулись скалы, а впереди между ними пролегла узкая белая дорожка. Она казалась тверже, копыта лошадей стучали громче.

– Справа море, справа! – подсказал мне пожилой извозчик, помахивая шапкой. – Да только за камнями не видно!

Вот оно что. И впрямь, шум прибоя, подобный далеким раскатам грома, раз за разом отражался от скал. Время от времени в промежутках между камнями мне все же удавалось разглядеть иссиня-черную водную гладь. Она напоминала брюхо огромного древнего морского чудища, которое мерно вздымалось и опускалось. Когда я спросила, где в этих горах находится деревня больных проказой, извозчик сказал, что лучше покажет чуть позже. Совсем скоро тропа понемногу пошла наверх, превратившись в пологий подъем в гору, у подножия которой выстроились ресторанчики и аптека, а поднявшись, с правой стороны я обнаружила