Место каждого. Лето комиссара Ричарди - Маурицио де Джованни

Мать остановилась в нескольких метрах от дерева, нахмурила брови и стала неуверенно оглядываться. Широкие поля ее белой шляпы скрывали взгляд, но Луиджи-Альфредо чувствовал в нем беспокойство. А потом он заметил стоявшую за стволом дерева девочку примерно одного с ним роста.

Он подумал, что сначала не разглядел ее потому, что ее скрывала тень, улыбнулся девочке, подошел к ней и спросил:

— Хочешь поиграть?

Мать вздрогнула и поднесла ладонь ко рту. Девочка была бледная, ее волосы были испачканы землей и свободно падали на платье из грубого сукна. В своих воспоминаниях Ричарди снова увидел эту девочку так же ясно, как сейчас видел портрет Муссолини на стене. Передняя сторона куртки была по цвету другой, чем остальная часть, и казалась черной. Луиджи-Альфредо подошел еще ближе и всмотрелся лучше. Живот девочки был разорван: в нее стреляли в упор крупной дробью. Из обожженного растерзанного тела выглядывали белые ребра. Глядя на мальчика невидящими глазами, словно в пустоту, девочка сказала:

— Мама, бегите, они сломали калитку, бегите!

Луиджи-Альфредо растерялся, отступил на шаг назад, повернулся к матери, показал ей на девочку и воскликнул:

— Мама, помогите ей! Вы разве не слышите?

Марта не сдвинулась с места — продолжала стоять как каменная статуя, глядя в сторону дерева. Ричарди понял: мать не видит девочку, хотя и слышит что-то. Он решил, что сам пойдет и позовет мать девочки, и повернулся в сторону дома. Пройдя несколько метров, он увидел мальчика. Тот сидел возле большого камня и, казалось, спал. Но когда Ричарди подошел ближе, чтобы его разбудить, из открытого рта мальчика вылетели звуки, похожие на журчание воды. Ричарди подошел еще ближе и услышал слова:

— Папа, папа, разбойники! Пришли разбойники, уходите!

Из раны на горле мальчика широкой струей текла черная жидкость. Она бурлила и все не останавливалась. Луиджи-Альфредо стал всхлипывать, не осознавая, что плачет. Его душу заливал поток огромной ноющей боли. Она текла волнами, как кровь мальчика, и с каждой новой волной Ричарди чувствовал себя все более грязным и полным отчаяния. Издалека он протянул руку в сторону матери, которая по-прежнему стояла возле дерева со сломанными качелями и держала ладонь у рта, а потом сделала несколько шагов в сторону дома. В дверях на пороге стояла на коленях женщина, которую почти не было видно оттого, что внутри было темно. Она протягивала руку в сторону двора и говорила:

— Лючия, Каэтано, бегите!

Тело женщины, от горла до живота, было искромсано ударами ножа. Одежда превратилась в лохмотья, и сквозь дыры были видны десятки ран. Между ее ног натекла большая лужа крови, которая становилась еще больше. За спиной женщины маленький Ричарди увидел мужчину, тоже стоявшего на коленях. У мужчины осталась только одна половина лица: другую уничтожил выстрел с близкого расстояния. Уцелевшая половина была воплощением ужаса. Из широко раскрытого глаза текли слезы, а искаженный гримасой рот непрерывно бормотал:

— Беда, беда! Хватайте вещи, девчонку, мальчишку! Беда!

Луиджи-Альфредо почувствовал чью-то руку на своем плече. Он завопил от страха, но это подошла мать. Она вывела его наружу. Он взглянул на нее и увидел, что она тоже плачет.

— Что ты видел? Сколько их было, сколько?

В ответ он показал матери четыре поднятых пальца на руке. То, что мать сказала потом, Ричарди запомнил навсегда.

— Значит, всех. Ты видел их всех. Ты проклят, мой бедный малыш. Проклят.

Этот же невыносимый зной Ричарди чувствовал через двадцать пять лет в своем кабинете в управлении полиции. «Я полицейский, — думал он. — А что еще я должен был делать? Скованный болью, заблудившийся среди чужих извращенных страстей, чем еще я мог бы заниматься? Может быть, во всем этом есть лишь один смысл — излечивать страдания, хотя бы и с опозданием».

Он старательно держался как можно дальше от сильных чувств. Он не допускал страсти в свою жизнь, потому что знал, как много может уничтожить и изуродовать любовь. Могилы на кладбищах полны любви, думал он, поэтому лучше быть одному и смотреть на любовь издалека. Однако несколько месяцев назад расстояние сократилось. Это произошло непредвиденным образом и вызывало у комиссара тревогу.

Ричарди открыл ставни и впустил в кабинет солнце. Первый луч нового дня осветил стопу документов на письменном столе. Ричарди вздохнул и начал их заполнять. Лучше работать. Да будет благословенно воскресное дежурство.

3

Будь оно проклято, это воскресное дежурство! — думал бригадир Рафаэле Майоне, когда, пыхтя, шел по площади Конкордиа в управление. Жара уже адская, а еще только восемь часов. Будь проклято это лето!

Бригадир был в ярости. Он не должен был бы злиться, но считал, что имеет на это полное право: на самом деле он злился из-за дежурства потому, что эти дни были для него самым счастливым временем за три года — с тех пор, как погиб его сын Лука, которого заколол ножом бандит. Эта ужасная смерть не только разорвала бригадиру сердце, но и отдалила от него и остальных детей, и его жену, которая замкнулась в своем немом безутешном горе.

Так было, пока не произошло чудо. Оно случилось этой весной, как раз в то время, когда Майоне уже потерял надежду снова увидеть чарующую улыбку своей жены. Супруги встретились и опять соединились так же, как много лет назад, и бригадиру в его пятьдесят лет выпал еще один неожиданный случай быть счастливым. В доме семьи Майоне снова зазвенел смех детей и их матери, снова в семье стали подшучивать над отцом, а он добродушно терпел насмешки. Снова по воскресеньям запах легендарного рагу Лючии Майоне заставлял расцветать желудки и сердца навстречу радости. Почему же тогда бригадир в воскресенье, пыхтя, шел на дежурство? И главное, по какой причине он сам вызвался работать в воскресенье, поменявшись дежурствами с сослуживцем, который не поверил своим ушам, услышав от Майоне такое предложение?

Дело было так: неделю назад Рафаэле вышел из дому прогуляться. Он вел под руку свою красавицу-жену, а сзади шагали пять их детей. В нескольких метрах от их ворот располагался магазин фруктов, хозяин которого, Чируццо Ди Стазио, когда-то школьный товарищ бригадира, был официальным поставщиком фруктов для семьи Майоне с тех пор, как она возникла. Чируццо вышел им навстречу, снял шляпу и приветствовал жену Майоне галантным комплиментом:

— Донна Лючия, вы очаровательны! У вас золотые волосы и глаза цвета моря. В ближайшие дни я напишу для вас песню: вы ведь знаете, что мне нравится петь. Но что вы делаете рядом с этим медведем? —