Подделки на аукционах. Дело Руффини. Самое громкое преступление в искусстве - Винсент Носе
Но как давно клавиша стирания стала необходимым инструментом музейных работников? Американские музеи вообще славятся легкомысленным отношением к провенансу. Череда скандалов, с которыми они столкнулись, заставлявшая возвращать греко-римские статуи, кхмерские головы и инкскую керамику, похищенную из храмов и могил, – наглядное тому свидетельство. Их приверженность истории искусства, вне всякого сомнения, умеряется необходимостью поддерживать тесные связи с богатыми коллекционерами, от которых зависят их бюджеты и приобретения.
Музей Сиэтла пошел дальше других в отказе от своей миссии. После неоднократных вопросов о том, почему он подверг собственный каталог цензуре, ему пришлось, отказавшись от расплывчатых формулировок, заявить: «За ответом вам лучше обратиться в пресс-службуSotheby’s. Получается, чтобы узнать, как музей мог дойти до того, чтобы выставить сомнительную картину как зрелый шедевр мастера, а потом попытался от нее откреститься, надо обращаться не к его сотрудникам, а к аукционному дому… Нью-йоркское бюро Sotheby’s, куда лучше умеющее общаться с журналистами, сослалось на «техническую проблему» с сайтом, которую, естественно, уже решают.
Стоит ли уточнять, что драгоценный каталог так и не был восстановлен? Вопрос с «Портретом неизвестного кисти Франса Хальса» в Сиэтле больше не стоит. Даже тюлененок, застигнутый в момент своего первого купания, ставший с тех пор именем нарицательным, исчез с веб-сайта музея.
Глава 16
Процесс
Лондонский коммерческий суд заседает в безликой современной пристройке в конце тупика, за готическим собором времен королевы Виктории, где находится другой суд, высший королевский. Две первые недели 2019 года там шел процесс по искуSotheby’s, касательно портрета с подписью Франса Хальса. Самого портрета в зале не было, даже фотографий с него не показывали, но его призрак, казалось, витал повсюду.
Судебный церемониал напоминает церковную мессу. При входе и выходе из зала каждый должен поклониться судье, который ведет процесс в одиночку. Робин Ноулз считается в своих кругах крайне дотошным и скрупулезным; он предпочитает воздерживаться от участия в дебатах. Свидетели (хоть у них и есть возможность этого не делать) клянутся на Библии именем Господа Всемогущего. Атмосфера торжественная. Тут нельзя, как во французских судах, обмениваться колкостями с противоположной стороной, не говоря уже о том, чтобы отпускать ругательства. Прессе не обеспечивается никаких специальных условий.
Показания свидетелей и заключения экспертизы покрыты тайной; стороны не могут оглашать их за рамками процесса, и это правило все строго соблюдают. Если адвокат обнаруживает нечто, относящееся к делу, он должен уведомить противную сторону об аргументах, которые собирается использовать при защите. Прессе следует соблюдать крайнюю осторожность в суждениях, практически ничего не сообщая как факт. Условное наклонение используется под всеми соусами – хотя все знают об этой особенности процессуальной кухни. Журналисты не имеют доступа даже к документам, которые сразу после заседания станут, по сути, общеизвестны, разве что их уведомят – в микроскопических дозах – стороны, участвующие в процессе.
Около двадцати адвокатов – женщины в угольно-черных костюмах, мужчины в темно-синих и лаковой обуви, – теснятся в зале, где свободный стул – такая же редкость, как заморские специи в XVII веке. Гонорары и судебные расходы составляют значительную сумму; ходят слухи, что на этом процессе счет идет на миллионы евро.
Такая организованность внушила бы стыд любому французскому или итальянскому суду. У каждого адвоката есть два монитора: на одном немедленно появляется текст текущего выступления, зафиксированный асами печати под диктовку, а на втором – улики, на которые ссылается оратор. Для тех, у кого экранов нет, процесс превращается в загадку, когда «представители защиты № 1 и № 1» начинают яростно оспаривать «статью 2bis параграфа 3 на странице 37», в то время как публика и журналисты ничего не понимают. В целом создается впечатление, что королевская юстиция испытывает здоровое недоверие к общественности, а уж к прессе – и подавно. Определенно, у нее есть причины опасаться легкомысленности журналистов. Но, в данном случае, тут таится парадокс, потому что без нашего расследования – и это признают участники дебатов, – никакого процесса не было бы вообще.
Заседание открывается небольшим театральным представлением. Марк Вейсс сообщает, что две недели назад, 18 марта, подписал сSotheby’s мировую, по которой галерея обязуется выплатить американской компании 4 300 000 долларов. Его доля в этой сделке, 3 200 000 долларов, таким образом, остается при нем, а он взамен отказывается от претензий к аукционному дому.
КомпанияFairlight, узнав об этом за двенадцать дней до начала процесса, выуждена перестроить свою стратегию. Марк Вейсс вообще не собирался уведомлять Ковица о соглашении, решив, по его собственным словам, что их «дружба давно сошла на нет», поскольку последний хотел «полностью переложить» на него «ответственность за возникшую ситуацию».
В голосе Дэвида Ковица сквозила откровенная неприязнь, когда он вышел давать показания о неформальных отношениях, сложившихся у него с арт-дилером. Он решил выделить галерее Вейсса средства на покупку картины. Далее Ковиц мог выбирать: перекупить ее или разделить прибыль от перепродажи через свою инвестиционную компанию. На самом деле его средства попали на клиентский счет, который позволял покупать в галерее другие произведения. Ковиц не помнил «ни одного случая, когда Марк Вейсс выплатил бы ему деньги», по крайней мере, за этот портрет.
Дэвид Ковиц видел в Марке Вейссе одновременно арт-дилера, советчика и даже друга, которому служил казначеем. Однако он категорически отказывался от термина «партнер» для описания их отношений.
«Марк Вейсс – не тот человек, с которым хочется быть партнером, – заявил он судье, – потому что он легко распоряжается крупными суммами. Я сам видел, как он поднимал руку на аукционахSotheby’s, зная, что у него нет средств, чтобы заплатить. Он мне говорил: «Не беспокойся, деньги я найду». В каком-то смысле это вызывало мое восхищение. Но быть с таким человеком партнерами, Партнерами с большой буквы – ну уж нет».
Sotheby’s утверждал противоположное. Для аукционного дома компания Fairlightявлялась партнером галереи Вейсса в этой сделке, поскольку собиралась разделить прибыль. Соответственно, она также несла ответственность за убытки, которые эта неприятная история повлекла за собой.
Объявив о соглашении, достигнутом сSotheby’s, Марк Вейсс еще раз заявил, что портрет – шедевр кисти художника из Харлема. Он основывался на заключении, подписанном Эрхардом Ягерсом, противоречившим вердикту Джейми Мартина. Как и с большинством свидетельств, предъявленных в ходе процесса, его
