Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз

– Надо же, неопытный, а прямо в сердце попал, – поддельно засокрушалась Мария Порфирьевна.

– Так или не так – не нашего ума дело, – окоротила ее хозяйка. В столовую торжественно вплыл дымящийся самовар, гости протянули Степаниде чашки. – Захарий Митрофаныч располагает рекомендательными письмами, и нет повода думать об этом господине непозволительные вещи.

– А я знаю другое, матушка, – заговорщицки прошипела Мария Порфирьевна.

После она поведала историю, которая действительно заставляла думать о господине Лихоцком без надлежащего решпекта. Исключив кучу ненужных дополнений и намеков, выходило, что он объявился наследником давеча почившей в достойном возрасте семидесяти шести лет помещицы Варвары Степановны. Их соединяли непростые родственные узы.

Давным-давно упокоившийся с миром Агафон Кондратьич Лихой – супруг Варвары Степановны – имел счастье дважды жениться. Первую его супругу никто из ныне здравствующих не помнил, так как она покинула этот мир целых шестьдесят лет назад, оставив безутешного вдовца с малым сыночком Митрофаном Агафонычем на руках. Дитя воспитывалось где-то под Нижним в имении бабки с дедом по материнской линии. Обжившись со стариками, он не досаждал присутствием Агафону Кондратьичу и его новой семье.

Вторая жена Варвара Степановна подарила Агафону Кондратьичу троих детей: двух дочерей и сына Андрея Агафоныча. Девицы давно вышли замуж и разъехались, получив свое приданое. Андрей же Агафоныч женился на бесприданнице, произвел на свет потомка мужеского пола, нарек его Данилой, а вскоре после этого отравился грибами и отправился к праотцам. Его вдова поплакала-погоревала да и нашла себе нового суженого, с которым уехала подальше от свекрови, забрав с собой малолетнего отпрыска.

Здесь надо заметить, что покойная Варвара Степановна на старости лет подпортилась нравом, не знала меры в обидных в речах, стала сварлива и склочна не по чину (хоть покойников и негоже поминать дурным словом). Последние свои годы она провела, алчно ругаясь с крестьянами и копя в доме все мало-мальски пригодное в хозяйстве (а порой и вовсе непригодное). Усадьба ее больше походила на лавку старьевщика, если не сказать похуже, чем на барские покои. Гости к ней не захаживали, да и принять их не сыскалось бы места, поскольку все комнаты забились прелыми перинами, сгнившими одеялами и узлами с непотребным барахлом. Так, по крайней мере, докладывал капитан-исправник Шуляпин: ему довелось по долгу службы присутствовать на ее похоронах. И сам предводитель то же подтверждал.

Когда наступил роковой для престарелой помещицы час, а это случилось в прошлом году – тысяча восемьсот девятом от Рождества Христова, – дворовые девки вычистили дом, вымыли полы и окна, много лет не видевшие воды и тряпки, вытряхнули пыль, а с ней и весь хлам. Внутри остались только шкафы да кровати. Все прочее стухло и пошло на корм мышам. Хозяйство тоже пребывало в запустении: им с грехом пополам распоряжался староста.

Встал вопрос о наследниках. Стряпчий известил губернские власти, и начали ожидать внука покойной – Данилу Андреича. Однако вместо молодого хозяина прибыло скорбное письмо, извещавшее, что господин Лихой, справляя положенную государеву службу на недружественном Кавказе, пал на дуэли во цвете лет, не оставив ни жены, ни детей. Таким образом, судьба поместья повисла в ожидании дальних родственников, а возможно, и казенных приказчиков. Это как распорядится витиеватый закон.

Довольно быстро в имении появился Захар Митрофанович – подтянутый черноокий красавец. Прибывший отрекомендовался сыном Митрофана Агафоныча Лихого, родным внуком Агафона Кондратьича. Судьба изрядно помотала и отца, и сына, именье ушло в оплату наделанных долгов, и от расстройства старший Лихой скончался.

Захар умудрился сменить фамилию на более аристократичный вариант – Лихоцкий: правда, теперь все думали, что он польских кровей. Молодой человек одевался на демонический манер – в черный фрак и черную же сорочку с панталонами, карету держал красную и больше всего походил на обольстительного Сатану.

Насчет его образования не удалось сыскать точных сведений, но многие уверяли, что встречались с Захаром Митрофановичем и в Санкт-Петербурге, и за границей, кажется, во Франции, а может, и в Гишпании. Внук Агафона Кондратьича был остер умом, бойко тараторил на немецком, хотя в Германии точно не учился, и французском, письма писал, что твой Державин – хоть прозой, хоть стихом. Вроде он отличался слабостью к прекрасному полу: у всех столичных красавиц в альбомах оставил изящные мадригалы и за метким словом в карман не лез, за что обиженные мужья и завистники неоднократно вызывали на дуэли. Но искусством меткой стрельбы Лихоцкий тоже владел безупречно, поэтому из поединков выходил без ущерба: впрочем, и противникам старался по возможности вреда не наносить. Но дуэли – занятие неблагодарное и опасное, и очень скоро Захара Митрофановича отстранили от дел государственной службы и отправили в глушь, в Сибирь. Он и там не растерялся – незамедлительно и выгодно женился, взял в приданое за супругой рудники, а его молодую жену некстати (или кстати?) вскоре застрелили на обычной охоте.

Сия клякса не единственной чернела на его жизнеописании: в довесок имелась одна кавказская дуэль, в которую ввязался несколько лет назад бывший там по делам службы Захар Митрофанович. Как и прежде, его острый язык обеспечил работой пистолеты. Из поединка Лихоцкий вышел без единой царапины, а вот соперник его погиб. А оказался тот соперник не кем иным, как Данилой Андреичем Лихим – первоочередным наследником почившей Варвары Степановны.

– Вот как дело-то было! – Мария Порфирьевна довольно подперла руками пышные бока.

– Да уж, славного соседушку нам Бог послал, – вздохнула Зинаида Евграфовна.

– Так и что с того? – подал голос Флоренций. – Отчего же он опасный? Обычный средней руки дворянин, каковых пол-России.

– Вы просто еще не видели его, батюшка мой, – обиделась Мария Порфирьевна.

– А кстати, в какой именно день вы приехали? Не в тот ли самый, что и Лихоцкий?

– Да уж осьмой день он дома. В минувшее воскресенье и пожаловал. А что? – Донцова насторожилась.

– Так ведь и Лихоцкий вроде как в воскресенье… Выходит, в тот самый день, что Ярослав Димитриевич себя порешал… Ах я глупая! Как же раньше-то не смекнула.

– Что, Мария Порфирьевна?

– Это ж он, он точно причастен!

– Да-да! Теперь и мне открылось! Как только вы сказали, душечка, так будто свечка зажглась! – Анфиса Гавриловна вскочила и забегала по комнате.

– О чем речь? – Флоренций недоумевающе воззрился на опекуншу, а она на него.

– Это ведь он, душечки! И вы, голубчик! У этого Лихоцкого наружность такая, что с первого взгляда понимаешь: все неспроста!

– Да погодите же, Анфиса Гавриловна. С какой такой стати есть причастен? – Донцова не могла прийти в себя от удивления. Только что Лихоцкого подозревали в