За витриной самозванцев - Евгения Михайлова
В сумке настойчиво звонил телефон, но Алиса даже не могла достать его. Что и кому она может сейчас сказать… Да и вызывать ее может только Морозов, который ждал звонка. Алиса взяла аппарат и выключила его, не глядя на пропущенные. Независимо от того, чем мотивированы сейчас возникшие сомнения, актуальный вывод в одном. Человек в подобном раздрае должен держаться подальше от других людей, особенно таких проницательных, как Морозов.
К подъезду от машины Алиса уныло плелась, глядя только под ноги, как будто боялась споткнуться и упасть для полной гармонии состояния. И вздрогнула, почти налетев на крупную фигуру, которая неподвижно стояла у самой двери.
— Господи, Владимир, как вы тут оказались? — задала она вопрос. Ничего более умного у нее уже, кажется, не получается.
— Придумал единственный способ спросить: нужна ли помощь, — вполне серьезно ответил Морозов. — Пять звонков, на которые не ответили, — это полбеды. А вот когда абонент после них выпадает из сети, это уже сигнал. Мелькнула даже мысль: вдруг «Скорая» нужна или вообще криминалисты. И тут, к счастью, увидел, как объект тревоги не слишком уверенно, но все же бредет к дому на своих ногах. Алиса, если у тебя на меня сейчас нет сил или настроения, я спокойно уеду. Я узнал, что хотел.
— Ой, нет. Не уходи, — Алиса даже вцепилась в его рукав. — Я должна кому-то изложить все, что перемешалось в моей голове. Только сейчас поняла о себе, что я совершенно не готова решать сложные задачи. А ты… Не то чтобы я сильно наслаждалась твоими книгами, но ты здорово раскручиваешь то, что закрутил. Да, спасение нужно, причем срочно.
— Мой мгновенный диагноз по ситуации таков: у тебя серьезный стресс. Похоже, мадам Николаева — более крепкий орешек, чем можно было предположить по информации моей милой агентуры. Пошли в нашу штаб-квартиру. Будем разбираться.
Алиса с облегчением перевела дыхание: все-таки ее не бросят. Хоть кому-то она еще интересна.
— Как работаем? — деловым тоном спросил Морозов уже в квартире.
Алиса ответила, не задумываясь:
— Из всех мыслительных способностей у меня сейчас жива только память. Я могу одно: рассказать по секундам все, что увидела и услышала. При большом усилии смогу восстановить то, что поняла и чего не в состоянии осмыслить. Причем это одно и то же: поняла и не в состоянии. Если, конечно, тебе не жалко времени и своего терпения.
— Только без этого, — Морозов вытащил из кармана две банки пива, поставил на журнальный столик и опустился на диван. — Не пережимай. Я на все трачу ровно столько времени и терпения, сколько мне хочется. Так что глотни допинга и приступай. Не исключено, что мы прекратим сеанс воспоминаний и откровений через три первых фразы. Извини, но ты в разобранном интеллектуальном состоянии, а у меня любой бездарный и бессмысленный текст вызывает приступ хронической идиосинкразии. И это для меня важнее поиска чужого смысла. Короче: если ты сама сейчас не сможешь выделить логичные детали и важные мысли из собственного потока открытий и впечатлений, то и мне тут нечего делать. Если способна собраться, — я не ошибусь и сумею что-то поддержать, что-то опровергнуть и в любом случае быть рядом.
Это уже давно не кажется Алисе странным. Морозов произносит какую-то не слишком приятную, всегда не комплиментарную фразу, а она действует на нее, как теплая ванна с обнимающей пеной, — снимает самое сильное волнение, делает сносной любую тяжесть на душе и даже собирает мозги в нужном месте.
— Николаева встретила меня не радушно и не враждебно, — начала Алиса. — Никаких эмоций. Она показалась мне мраморной статуей, которая ни под наркозом, ни под пытками или чьими-то горючими слезами не выдаст того, что у нее на душе или в мыслях. И даже не потому, что это большой секрет, а потому, что это только ее, и ничье больше. Я ни на что не надеялась, но вдруг она начала не то чтобы теплеть. Она просто доверила мне даже не мысли, не чувства и, конечно, не факты, а что-то похожее на доминанту собственного тяжелого опыта, которая применима не только и, может, даже не столько в ситуации с исчезновением дочери. Это что-то вроде личной программы, впитанной чуть ли не с молоком матери. То, что всегда в крови у сложного человека, для которого жизненно важно одно. Чтобы его не разгадали.
— И все же доверила… — заметил Морозов.
— Да. Даже не смогу сформулировать, что именно. В общем, были и какие-то конкретные факты, но в основном речь о позиции, которая важнее жизни. Ее жизни и, возможно, даже жизни дочери. Короче, я ничего не поняла, не приняла, но потеряла уверенность в какой-то своей правоте. Допустила, что мои метания могут ничего не стоить для человека, прошедшего испытания болью и страданием. Я понятия не имею, как сама повела бы себя в самой грозной беде. Николаева знает все о бедах, всегда к ним готова и допускает лишь худшее. И, несмотря на все это, она разрешила мне искать соратников по поиску ее дочери. Не знаю, почему. До объяснения мы не дошли. Я и не жалею, потому что потеряла веру в то, что кому-то могу быть нужной.
— Ты собиралась рассказывать по секундам. Так давай, я уж как-то сам разберусь, нужна ты кому-то или нет.
Алиса, кажется, забыла о своем собеседнике, так просто оказалось в его присутствии оживить каждую секунду трудного дня, который именно в процессе восстановления казался все более значительным. Морозов слушал совершенно безучастно, никак не реагируя. Но это была особо вдохновенная безучастность. Что-то вроде замирания исследователя на пороге озарения. И да, это ни при какой погоде не похоже на приступ идиосинкразии.
Прошло больше часа. Алиса выдохнула:
— Вроде все, ничего не пропустила.
— Понял, — произнес Морозов. — Не стану растекаться мыслью по древу. Скажу коротко, и это будет главное мое соображение по твоему отчету. Складываем в одну корзину то, что ты не поняла, в другую — твои сомнения и терзания. Задвигаем обе корзины под этот диван и забываем о них до времени, когда захочется в этом разобраться от нечего делать. Оставляем здесь и сейчас лишь одну идею, которая может привести к результату. Таковым результатом является
