Рассказы о следователе Колосове - Георгий Иванович Кочаров

государство платит деньги тем, кто и воров-то простых поймать не может. Хлопот с этим делом было много. Впрочем, сама Гордеева почти не беспокоила Колосова. Не надеялась, видимо, что вернут ей годами накопленные сбережения. А деньги нужны были ей для большого дела…　

И действительно, хотя воров и поймали, да поздно: успели они все прогулять и пропить.

— Какая забота привела вас ко мне? — усадив Ксению Николаевну и присев с ней рядом, спросил Колосов. — Неужели опять что-нибудь случилось?　

— Нет, Александр Иванович, все слава богу. Да вот дело меня одно беспокоит…　

И Гордеева рассказала ему о своих волнениях.　

Успокоив Ксению Николаевну, Колосов пообещал в ближайшие же дни все узнать. Через несколько минут он заказал разговор с почтой г. Ангарска.　

А спустя неделю на его имя пришел объемистый пакет. Рассмотрев штемпель на марке и взглянув на фамилию отправителя, Колосов, чему-то улыбнувшись, вскрыл конверт и прочел письмо:　

«Здравствуйте, Александр Иванович! Деньги Гордеевой переводил я. Буду переводить и дальше, пока не рассчитаюсь с ней до последней копейки. Никогда в своей жизни не думал я о той беде, которая шла от меня людям. Да у нас, воров, и людьми-то считали только воров. Тогда на следствии я сказал вам правду: денег и вещей Гордеевой (всего тысячи на две) хватило нам на десяток дней воровского веселья. Потом опять колония. И в колонии ни о чем не думал. Поесть бы да поспать, а работать — ни-ни, не делом вора считалось работать. В колонии-то я уж третий раз. Возможно, и до сих пор не понял бы я своей пустой и дикой жизни, да пришло мне в колонию письмо. Не знал я ни матери, ни отца, не было у меня ни одного родного человека — и вдруг мне письмо. А открыл, прочел— и стало мне это письмо самым дорогим в жизни. Сынком меня в нем обещали назвать! И кто! Перевернулось во мне что-то и понял твердо: по-старому жить нельзя. Собрал я кое-кого из воров. Прочитал письмо. Ну, кто пересмеивался и сплевывал, а кто крепко задумался. В общем, нашлись у меня сторонники, хотя и трудно было отбить их от фальшивых воровских законов. Начали мы работать за двоих, за троих с одной мыслью — досрочно освободиться и, став на честный путь, сполна отдать все потерпевшим от нас. Зарабатывать для этого на воле нужно было немало. Требовалась квалификация, и я ее получил. Недавно меня досрочно освободили. Работаю экскаваторщиком на великой ангарской стройке. И здесь даю не меньше, чем по полторы нормы… Вы, наверное, читаете и смеетесь, не верите, что Федька Фикса стал такой. Так вот, Александр Иванович, прочтите письмо, которое я вам пересылаю, и все поймете. Прошу вас письмо мне вернуть, берег его все время свято. А еще прошу не говорите Ксении Николаевне, кто посылает ей деньги. Боюсь, начнет она мне их возвращать. Придумайте что-нибудь, чтобы поверила… Бывший вор Федька Фикса, теперь экскаваторщик Федор Машков».　

С нетерпением Колосов развернул второе письмо. Оно было сильно потерто, а в двух местах даже разорвано по складкам, но аккуратно склеено узкими полосками газетной бумаги. Видно, прошло оно за несколько лет не одну сотню рук.　

«Здравствуй, Федор! Нарочно узнала твой адрес. Уж больно хотелось мне по душам поговорить с тобой. Сначала напишу, к кому ты со своим дружком залез. Может, это тебе интересно будет знать. Сама я из рабочей семьи. Отец мой, набивщик с Трехгорки, в девятьсот пятом пошел за светлую жизнь своих детей и внуков на баррикады и был убит на той же улице, где мы живем и которая зовется теперь Баррикадная. С четырнадцати лет работаю на одной фабрике — поступила туда ученицей за год до того, как началась первая мировая. Восемнадцати лет замуж вышла. Жизнь в то время была голодная и трудная. Одну за другой похоронила двух дочек — Надю и Любу. Потом сын у нас родился— Сережа. Поздно уж появилась у нас дочь Вера, та самая, три платьица и кофточку которой вы утащили. В 1941 году муж мой Николай и Сережа в один день пошли на фронт и через два месяца оба сгорели под Можайском в одном танке. Вдвоем мы остались с дочкой. Но выходила ее, ничего. Ни я, ни люди не обижаются, седьмой класс кончает, по дому мне помогает. Работаю я до сих пор. Думка у меня была одна: скопить денег и Николаю с Сережей памятник поставить. Себе с дочкой во всем отказывали, на книжку рубль за рублем откладывали. Как на грех, за три дня до вас взяла деньги с книжки — накопили сколько надо. Вот все эти деньги вы и взяли, да и вещи все хорошие. На суде ты говорил, что за десять дней поживу свою вы пропили, а я-то десять лет копила… Вот и скажи ты мне: правильно или нет вы сделали, что так поступили? Не так меня, как память Николая и Сережи вы обидели. Но не из-за этих денег я пишу. Не так мне жалко их, как тебя. При Советской власти ты родился, а волком живешь. Говорили у нас в старину: что вор, что волк. Правильно говорили. Одумайся, Федор. А одумаешься — честно свой срок отработаешь, приезжай к нам погостить. Больно хочу знать я, понял ты чего или нет. А заслужишь — и сынком тебя назову».　

С первых строк понял Колосов, кто писал Машкову. Взволнованный, он дважды прочитал письмо от начала до конца и понял, что это матерински теплое письмо, письмо человека большой и благородной души, подействовало на Машкова сильнее, чем обвинительные речи прокуроров и приговоры суда.　

И еще подумал Колосов: стоит ли скрывать от Ксении Николаевны, кто переводит ей деньги?..　

КАБАНИХА ИЗ ДУБРОВСКОГО ПОСЕЛКА

Рабочий день уже заканчивался, когда Колосова вызвал начальник отдела Петр Дмитриевич Холодов. В его кабинете сидела следователь одной из районных прокуратур Метелина и докладывала Холодову какое-то дело.　

Увидев Колосова, Метелина нахмурилась и, недружелюбно посмотрев на него, замолчала.　

— Продолжайте, Ольга Васильевна, Колосова вы можете не стесняться, и незачем так сердито на него смотреть. Впрочем, пусть уж лучше Александр Иванович послушает все сначала.　

— Петр Дмитриевич! — взволнованно заговорила Метелина. — Вы думаете, я не догадываюсь, зачем Колосова вызвали? Дело отобрать хотите. Боитесь — не справлюсь. Да?　

— Мы слушаем вас, — коротко сказал Холодов.