Убийства в «Потерянном раю» - Эдогава Рампо
Чем больше он об этом думал, тем становился все более раздражительным. Состояние безызвестности накаляло нервы Содзо до предела. Но прежде всего его терзала ревность… Страшная, мучительная ревность. Он чувствовал, как закипает.
Супруги поужинали тихо. В этот вечер обошлось без непринужденных бесед, уже ставших маленькой приятной традицией молодой семьи. Однако впадать в истерику, запираться в кабинете, призывать к ответу, прежде чем установится личность изображенного на снимке, пока было рано. Глупая ситуация, в которой оба держались настороже, украдкой послеживая за реакцией друг друга в ожидании, вдруг кто‑то, того и гляди, решится выдать себя первым.
«Кто же там, на снимке, черт бы его побрал?» – негодовал про себя Содзо. Чувство жгучей обиды то и дело подступало к горлу. Сводило с ума малодушное неверие в ее непорочность. Это отражалось на его лице, а потому он старался как мог не скомпрометировать себя раньше времени. Сейчас главным было не упустить ни одной детали в поведении жены. Что угодно, но он должен сорвать с нее маску.
Так, в голове не просто распаленного ревностью, но и подстрекаемого коварством супруга родился хитрый план. Она наверняка попробует спрятать документальное свидетельство своей связи понадежнее, прежде чем ляжет в постель. Что ж! Он внимательно проследит за ней, после чего во что бы то ни стало вскроет заветный тайник.
3
О-Хана так и не проронила ни слова. Она все‑таки улизнула из-под пристального внимания супруга, куда‑то потихонечку шмыгнув.
«Куда? Уборная в другой стороне. Может, в кладовую?»
Надо сказать, сам Содзо общественным положением не блистал, скорее блекло отсвечивал. Типичный представитель нижнего звена на государственной службе. Но отец его, имея какой-никакой титул прямого вассала сёгуна – го-кэнин[30], в наследство передал сыну пусть и старый, но вполне себе достойный дом. В нем имелись в том числе подсобные помещения, например кладовка.
«Что она сделает? Спрячет фотографию в комод? Да их там несколько. Как потом найти? По крайней мере, за ней необходимо проследить!» На том и порешив, Содзо еле слышно поднялся и тенью проскользнул за своей зазнобой.
Как он и предполагал, О-Хана была в кладовой. Она, видно, только что вошла сюда. Он понял это, потому что успел расслышать характерный скрежет, с каким жена проворачивала ключ в замочной скважине комода.
«Все‑таки куда, в какой из них она припрячет снимок?» На удачу, в перегородке, за которой притаился Содзо, оказалось небольшое отверстие. Он моментально припал к нему, правда, только одним глазом – все, что могла позволить величина этой случайной пробоины. Обзор, мягко говоря, так себе, да еще темно. Горел тусклый ночник, рассчитанный на две смежные комнаты. Этого точно не хватало.
Содзо сосредоточил все внимание на действиях супруги и с горем пополам смог разобрать, что в качестве своего тайника она выбрала небольшой выдвижной ящичек на самом верху, крайний слева. В комоде, стоявшем прямо напротив входа.
Она явно скрывала что‑то. Не просто снимок. Тайну, неугодную ее мужу. Это читалось во всем ее образе, осторожности действий, попытке уйти от разговора за ужином. И даже здесь, как можно было посудить, глядя на нее со спины, она явно страшилась быть пойманной с поличным. Закинув внутрь ящичка какой‑то предмет, она мигом захлопнула свой потайной ларец и поспешила оттуда выскочить.
Тут бы она и увидела, кто за ней все это время подглядывал.
«Не выдать себя! Сейчас это главное!» – вдруг опомнился Содзо и пулей метнулся обратно в сторону гостиной. Вытянул сигаретку из пачки «Сикисима», зажег и наспех раскурил, стараясь унять волнение и поскорей приводя себя в чувство.
Остаток вечера супружеская пара продолжила играть в молчанку, по временам неоднозначно друг на друга поглядывая. Он – с негласным вызовом и раздирающим душу желанием призвать изменницу к ответу. Она – упрямо сопротивляясь мужниному подозрению и не оставляя попыток сохранять хорошую мину при очевидно плохой игре. Долго так продолжаться не могло, поэтому кто‑то из них в конце концов нарушил парой фраз тишину гостиной. Молодожены обменялись несколькими дежурными сплетнями, совершенно безвкусными, как будто специально припасенными на такой случай. А между тем на часах пробило девять. Содзо отправился спать раньше обычного. В голове его созрел план, который следовало поскорее обдумать и претворить в действие.
Итак, посреди ночи Содзо приподнялся в постели. Прислушался к дыханию жены, чтобы убедиться: она крепко спит. Поправил ночной халат, выполз из-под одеяла и потихоньку покинул спальню. Само собой, путь он держал прямиком в кладовую.
«На месте! Ну-с, где же ты?!»
К счастью, он точно подсмотрел местонахождение желаемого предмета, если позволите – улики, заранее.
«Фотография должна быть здесь! Так-так-так. Вот он, самый верхний ящичек комода, что стоит посередине, еще чуть-чуть… Здесь, слева, с самого края!»
Сердце колотилось в груди так, что он слышал его. Затаив дыхание, под воображаемую барабанную дробь Содзо погрузил руку в заветный ларец, и… «Есть! Вот оно! Здесь! Я не прогадал!» – выудил из него стопку фотоснимков разного формата. Сколько их там? Сложно сказать. Наверное, больше десяти. Однако в самом верху оказался злосчастный поясной портрет Мураямы с извечно надменным выражением лица.
Приятного было мало. Дрожащими пальцами в неистовом припадке нетерпения он стал перебирать остальные. Ему хотелось поскорее все разъяснить. Вероятно, чувствуя сам, что возня с фотографиями придает ему еще более глупый вид, он терял самообладание. Руки тряслись, и к довершению стыда он все‑таки убедился, что на других карточках максимум присутствовали родственники О-Ханы. Одиночный мужской снимок принадлежал лишь одному – его руководителю.
Что ж. Это исключало любые сомнения.
«Как ты могла так со мной поступить! За что?» – боль уязвленного самолюбия поглотила его. Им овладело отчаяние. Вдруг стало холодно, он задрожал, почувствовал нестерпимый озноб по всему телу. Содзо крепко сжал зубы, будто этим хотел сдержать свои мысли, но мысли разгорались, как угли, жгли его.
4
Содзо ничего не сказал О-Хане на следующий день. Выхватил из ее рук о-бэнто и заторопился на службу.
По прибытии коллеги в административном учреждении традиционно приветствовали его бессодержательными взглядами, которые теперь были ему особенно неприятны.
«Смотреть тошно! Это ж надо, до такой степени не ставить свое собственное достоинство ни в грош. День за днем пресмыкаться перед этим ничтожеством в обмен на смехотворное жалованье! Ух, так и вмазал бы! Аж руки чешутся!» Содзо ощущал, как антипатия разогревается в нем до ненависти, до острого желания ударить, выругаться грубыми словами.
Не поздоровавшись ни с кем, взвинченный и хмурый, он
