Убийства в «Потерянном раю» - Эдогава Рампо
Чему удивляться: так и пристало выглядеть человеку, только с месяц назад обретшему смысл жизни со своей новой спутницей, и не просто женой, а именно – любимой.
* * *
В один прекрасный день, к четырем пополудни Содзо по обыкновению торопился испариться с рабочего места. Как в старые добрые времена в начальной школе – «пулей по звонку». На выходе он, правда, не избежал столкновения с руководителем отдела Мураямой, который все еще копался в документах у себя на месте и вряд ли бы одобрил намерение подчиненного сбежать отсюда раньше его самого. Однако наш герой лишь искоса бросил в его сторону короткий пренебрежительный взгляд и, выскочив из учреждения, только прибавил шагу прямо по направлению к дому.
Решительно ничто не омрачало молодого супруга, не отвлекало от предвкушения встречи.
«О-Хана, девочка моя, красавица. В черных без примеси волосах твоих алеет шелковая лента[24]. Как и всегда, ты, должно быть, ждешь меня сейчас в гостиной[25], коротаешь время. Сидишь кротко у жаровни нага-хибати[26] за накрытым столиком[27], тихонько про себя чему‑то улыбаясь, моя хохотунья. А потом замрешь вдруг, вслушиваясь в тишину комнат с немым возгласом: «Ах! Скрипнуло что? Вы ли? Через мгновение покажетесь в дверях!» И вот уже готовишься к прыжку, подобно маленькому кролику, чтобы заключить в объятия, стоит мне только сдвинуть входную перегородку. Хе-хе, ну до чего же ты милая!»
Не исключено, что воображение Яманы Содзо рисовало эту сцену в несколько иных подробностях. Так и быть, предоставим полную свободу его собственным фантазиям. И все же, в попытке проиллюстрировать настроение нашего без месяца молодожена в тот миг, вполне уместной мне видится и такая палитра слов, помноженная на его чувства.
«А не пугануть ли мне тебя, душа моя, какой‑нибудь невинной шалостью, а?» – с нескрываемой ехидной радостью подумал Содзо, приближаясь к воротам дома. Он так загорелся этой идеей, что немедленно поспешил привести свой коварный план в действие.
Для начала, на цыпочках крадучись, он проскользнул через парадную дверь[28] к прихожей. При этом по возможности старался не дышать и то и дело оглядывался по сторонам, словно опасаясь, не допустил ли за собой нечаянных звуков. Бесшумно сдвинул перегородку сёдзи, разулся и засеменил в сторону гостиной, где на мгновение остановился у входа.
«Так, думай, что дальше? Может, «кхе-кхе» – так кашлянуть? Хотя нет, погоди. Она же сейчас одна. Это редкий случай подглядеть, какая она без посторонних глаз. Лучше воспользоваться шансом и подсмотреть за ней».
Он тут же с любопытством уставился на О-Хану через щелочку. Увиденным же оказался до крайней степени ошеломлен. Ноги его будто приросли к полу и больше не рвались внутрь. Содзо мгновенно побледнел и замер.
2
Как он и предполагал, О-Хана сидела у нага-хибати. Перед ней в самом деле стоял тот столик, покрытый скатертью, с готовыми угощениями. Что не срасталось? Сама О-Хана. Его хохотунья не улыбалась вовсе. Хуже того, она казалась расстроенной настолько, что почти плакала. В руках у нее была фотография. Девушка крепко прижимала ее к себе, как самую дорогую, самую близкую сердцу вещь, одаривая изображенного на ней поцелуем… Вряд ли эта сцена предназначалась для посторонних глаз.
Наш герой следил за действиями супруги не моргая. Он мигом домыслил происходящее, отчего к груди его подкатил немым грузом давящий страх, издевательски отдаваясь в сжавшемся сердце набатом. Содзо отступил от входа в гостиную на безопасное расстояние в два-три татами. Откуда, громко шаркая ногами, уже нарочито предупредил жену о своем присутствии:
– Ну где ты там? Я дома! – воскликнул он каким‑то не своим, неожиданным голосом, сдвигая межкомнатную перегородку. «Почему это она не встречает своего мужа как полагается?» – всеми силами воздерживаясь от того, чтобы устроить допрос с пристрастием (хотя по-хорошему бы и вовсе сразу с порога закатить скандал), он грузно плюхнулся у нага-хибати ровно напротив застигнутой врасплох девушки. Она вздрогнула и оглянулась.
– Ой! – только и успела вскрикнуть бедняжка.
Голос господина, так внезапно разрезавший тишину ее уединения, его тон, а вместе с тем прожигающий взгляд в сторону маленькой тайны на ее ладонях – испугали О-Хану. Спохватившись, она мигом упрятала компрометирующий снимок за пояс оби[29]. Лицо предательски вспыхнуло, разоблачая нечаянное стеснение. Краснея и бледнея, она кое‑как собралась с духом, чтобы ответить:
– Ох, что же это я? Право, не знаю. Уже вернулись? А я и не заметила. Прошу меня простить.
«Лжешь!» – подчеркнул для себя Содзо. Честное слово, он бы лучше предпочел верить всему, что она говорит. Увы, он прочел нечто совсем отличное от правды в мимике ее лица и в том, насколько грациозно она держалась, мастерски скрывая беспокойство за напускной беспечностью. Тем более ее выдавала спешка, с которой она заторопилась спрятать фотокарточку.
На одно только мгновение, еще до того, как вошел, он самонадеянно предположил: может, это его изображение она с таким неподдельным обожанием разглядывала на снимке? Но нет, увы, этот факт опровергал ее испуганный, бледный вид в момент разоблачения. Конечно, нет! Он не сомневался, там – этот негодяй. Подлец Мураяма, его руководитель, подозревать которого, к несчастью, у молодого человека были все основания.
И причины эти заключались вот в чем.
О-Хана, молодая жена Содзо, состояла с ним – Мураямой – в дальнем родстве и на этих правах долгое время проживала в его доме. Собственно, так будущие супруги и познакомились. Роль свата для молодоженов, разумеется, сыграл «господин начальник». Господин начальник! Мураяма хоть и занимал в служебной иерархии место над Содзо, по годам немногим старше его. Они были ровесники.
Мураяма также состоял в браке. Вот только жена его не представляла собой ничего особенного. Слыла женщиной некрасивой, неприветливой, не чета О-Хане. Каких же усилий ему стоило не поддаваться искушению рядом с истинной красавицей!
Эх, как бы не в воду глядели злые языки! Еще тогда, на церемонии, когда брызнули новоиспеченному супругу на выходе из храма в спину жестокосердным ядом, как то: «Высший низшему со своего стола объедки раздает!»
Казалось бы, ну и пусть? Злые языки могут что угодно плести! Только теперь те слова в его памяти звучали иначе, наталкивали на лишние подозрения. Возможно ли, что девушку в самом деле из дома Мураяма таким образом «изящно сплавили», а Содзо, в свою очередь, принял ее с благодарностью?
Кроме того, покоя не давало другое. О-Хана слишком уж зачастила с визитами в дом Мураямы. Это настораживало сверх меры. На его памяти за прошедший месяц она была там четыре
