Обезьяна – хранительница равновесия - Барбара Мертц
Она сидела на выступе рядом с Рамзесом, который вежливо подтянул ноги, чтобы освободить ей место.
– Его трудно винить, – ответил Рамзес. – Единственное, чего нам удалось добиться – это по очереди загнать себя в одну ловушку за другой.
Мне показалось, что в его голосе прозвучали нотки критики.
– Но что ещё мы можем сделать? – спросила я. – Мы бродим туда и сюда с завязанными глазами, не имея ни малейшего представления о том, где прячутся наши противники. Правда, есть один положительный момент: теперь у неё на одного союзника меньше.
– Ты сообщил в полицию? – спросил Эмерсон.
Рамзес кивнул.
– Думаю, рано или поздно они его заберут. Если шакалы и канюки хоть что-нибудь оставят.
– Ужасно, – пробормотал Давид.
– Да, скорее всего, так и есть, – согласился Рамзес. – Но сомневаюсь, что они вообще смогут его опознать. Он был не местный, иначе я бы узнал его при нашей первой встрече.
Повисла гнетущая тишина. Затем Эмерсон задумчиво произнёс:
– Думаю, я ненадолго отлучусь в Долину.
– Эмерсон! – воскликнула я. – Как ты можешь думать об этом?
– Чёрт подери, Пибоди, больше же мы же ничего не можем осуществить, правда? Завтра приезжает Масперо, и гробница…
– Если ты попытаешься покинуть этот дом, я... я...
– Что? – с интересом спросил Эмерсон.
К счастью, вид приближающегося всадника отвлёк нас.
– А вот и сэр Эдвард, – констатировала я. – Он расскажет нам, что происходит.
Сэра Эдварда упрашивать не пришлось. По настоянию Эмерсона он описал события прошедшего дня в мельчайших подробностях.
– Что ж, – неохотно пробурчал муж, – похоже, у нас хотя бы будет полный набор снимков. Сколько ещё…
– Ради всего святого, Эмерсон, перестань допрашивать беднягу, – прервала я. – Он даже чаю попить не успел!
– Спасибо, мэм. – Сэр Эдвард взял сэндвич с подноса, предложенного Фатимой, и кивнул в знак благодарности. – Не хочу отвлекать внимание. Как прошёл ваш день?
Так что история нашего приключения стала всеобщим достоянием. Сэр Эдвард выглядел потрясённым.
– Умоляю вас, мэм, – настаивал он, – будьте осторожнее. Старый трюк с раненым животным...
– Я сам прочту жене нотации, если потребуется, – свирепо нахмурился Эмерсон.
– Вы будете сегодня ужинать с нами, сэр Эдвард? – спросила я.
– Да, мэм. Я сегодня вечером никуда не собирался. То есть… У вас ведь нет других поручений?
– Я думал... – начал Эмерсон.
– Ты не поедешь в Долину, Эмерсон.
Сэр Эдвард поперхнулся чаем. Вытерев подбородок салфеткой, он истово воскликнул:
– Умоляю вас, сэр, даже не думайте об этом! Скоро стемнеет, и опасность…
– Он прав, Эмерсон. – Я одобрительно кивнула сэру Эдварду. Его забота была настолько искренней, что я пожалела о своих подозрениях. – Мы проведём тихий домашний вечер. Ты не вёл дневник раскопок, как обычно, а мне нужно привести в порядок несколько записей.
– А я, – подхватил сэр Эдвард, – помогу Давиду с фотографированием папируса. Если он, конечно, позволит.
Давид вздрогнул. Он пребывал в глубоком раздумье, и я догадывалась о его мыслях. Он ответил с присущей ему изысканной учтивостью, что будет очень рад помощи, поскольку не всё успел закончить.
– Если у вас есть время, я хотел бы расспросить вас о некоторых предметах в погребальной камере, профессор, – добавил сэр Эдвард. – Меня поразило то, что надписи на гробу, похоже, были изменены. Не могли бы вы объяснить мне…
Этого было достаточно, чтобы привлечь внимание Эмерсона, равно как и Рамзеса. Отвечая на хитроумные вопросы сэра Эдварда, они беседовали только о гробнице, пока не закончился ужин. Да и я вставила пару слов, а Нефрет добавила своё мнение, когда ей удалось быть услышанной. Это была крайне увлекательная дискуссия, но я избавлю читателя от подробностей, которые собираюсь описать в другом месте.[209]
Единственным, кто не участвовал в беседе, был Давид. Он, как правило, и без того говорил очень мало, поскольку был слишком вежлив, чтобы перебивать — а это порой единственный способ присоединиться к нашим разговорам; но раньше его улыбка выдавала интерес. Теперь же он сидел, словно скелет на пиру[210], ковыряясь в тарелке. Признаюсь, я испытала облегчение, когда сэр Эдвард и Нефрет увели его в комнату для фотографий.
Остальные принялись за работу, и было очень приятно вернуться к знакомым делам. Эмерсон что-то бурчал и бормотал над своим дневником раскопок, время от времени прерываясь, чтобы попросить меня или Рамзеса проверить какие-либо детали. Рамзес, чья рука почти пришла в норму, что-то набрасывал в своём блокноте, а я снова обратилась к «Книге Мёртвых», как её (ошибочно, но удобно) называют[211].
Любой учёный признает, что религиозные тексты сложны. Они содержат ряд слов, которых не найдёшь в общепринятом словаре. В моём их точно не было! Я вела список неизвестных слов, собираясь расспросить о них Уолтера. И этот список нынче занимал несколько листов. Я хмуро разглядывала один из них, когда Рамзес встал, потянулся и наклонился над моим стулом.
– По-прежнему взвешивание сердца? – спросил он. – Ты работала над этим вчера. У тебя какие-нибудь трудности?
– Вовсе нет, – ответила я, переворачивая лист. Я намеревалась улучить подходящий момент и побеседовать с Уолтером о своих трудностях, но не могла заставить себя обратиться за помощью к Рамзесу. Слабость характера, признаюсь, но никто не идеален.
– Эта сцена меня завораживает, – объяснила я. – Сама по себе эта концепция весьма примечательна для языческой культуры, никогда не знавшей учения истинной веры.
Рамзес развернул стул и уселся верхом, положив руки на спинку.
– Полагаю, ты имеешь в виду христианство.
Проклятье, подумала я. Мне абсолютно не хотелось вступать в теологическую дискуссию с Рамзесом. Он рассуждал как иезуит[212], а его взгляды, унаследованные от отца, были пугающе неортодоксальными.
Он принял мой ответ как должное и продолжил:
– Идея о том, что человек будет судим Богом или божеством, чтобы определить, достоин ли он вечной жизни, не является уникальной для христианства. В некоторых отношениях мне больше нравится египетская версия. Никто не зависел от произвольного решения какой-то одной сущности…
– Которая всё знает и всё видит, – перебила я.
– Допустим, – сжал
