Четвертый рубеж - Максим Искатель

* * *

Через час они снова собрались в медпункте. У постели Серёжи. Его состояние заметно ухудшилось. Дыхание стало прерывистым, поверхностным, кожа приобрела сероватый, неживой оттенок. На столе, рядом с инструментами Екатерины, стоял небольшой, на 50 миллилитров, аптечный флакон с идеально прозрачной, как слеза, жидкостью.

— Я определил концентрацию и провёл очистку, — сказал Максим. Его голос был лишён эмоций. — Екатерина рассчитала примерную дозировку, исходя из веса ребёнка и предполагаемой дозы яда. Это всё, что мы можем сделать с точки зрения науки.

Он посмотрел на Екатерину. Она стояла с белым, как полотно, лицом.

— Гарантий нет, — тихо, но твёрдо произнесла она. — Это не лекарство. Это яд, которым мы пытаемся вытеснить другой яд. Дозировка для взрослого — это одно. Для ребёнка… я не могу предсказать реакцию. Как врач, я не могу взять на себя эту ответственность. Мой главный принцип — не навреди. А это… это может навредить. Необратимо.

— А бездействие не навредит? — снова вмешался Николай. Он стоял у двери, скрестив руки на груди. — Пока мы тут совещаемся, почки парня отказывают. Ещё час, и спасать будет нечего.

Все взгляды обратились к родителям. Анна сидела на полу у кровати сына, её лицо было мокрым от беззвучных слёз. Она просто качалась из стороны в сторону, как в трансе. Семён стоял за её спиной, положив руки ей на плечи, и смотрел на Максима.

— Максим… Варя… — голос Семёна был хриплым. — Вы спасли нас один раз. Мы… мы вам верим. Больше, чем себе. Что бы вы сделали на нашем месте?

Это был самый страшный вопрос. Он перекладывал груз выбора на их плечи. Максим посмотрел на Варю. Она подошла к Анне, опустилась рядом и просто взяла её за руку.

— На вашем месте… — медленно начал Максим, глядя прямо в глаза Семёну, — я бы выслушал все факты. А факты таковы: бездействие — это стопроцентная смерть. Действие — это шанс. Маленький, неизвестный, пугающий. Но шанс. Гарантий нет. Ответственность — ваша. Это ваш сын. Решать только вам.

* * *

Наступила тишина. Тяжёлая, давящая. Слышно было лишь прерывистое дыхание Серёжи и ровный, далёкий гул «Левиафана» — гул мира, который продолжал жить своей жизнью, равнодушный к маленькой трагедии в одной из его комнат.

Семён опустился на колени рядом с женой. Он коснулся лба сына. Горячий, липкий пот. Он вспомнил, как они сидели в том смердящем подвале, как Анна уже не плакала, а просто тихо выла, обнимая детей. Он вспомнил, как в темноте появились эти люди, с оружием, но с голосами, в которых не было жестокости. Они дали им еду, тепло, надежду.

Они построили этот невероятный мир, основанный на расчёте и порядке. И если их расчёт сейчас давал один-единственный шанс, он должен был за него уцепиться.

Семён, бывший автослесарь, человек, привыкший иметь дело с механизмами, посмотрел на флакон на столе. Он не понимал в медицине. Но он видел, как работал Максим. Он видел эту холодную, сосредоточенную точность. Он видел процесс. И его разум, привыкший доверять логике и технологии, склонялся к тому, чтобы поверить инженеру, а не страхам врача, пусть и обоснованным.

— Аня, — тихо позвал он жену.

Она подняла на него заплаканные глаза. В них плескалось отчаяние.

— Они… они знают, что делают, — сказал он, и в его голосе не было уверенности, только отчаянная попытка в неё поверить. — Они всё рассчитали. Максим… он не будет рисковать зря. Это… это наш единственный выход.

Анна смотрела на него, потом на флакон, потом на сына. Она не понимала в процентах и плотностях. Она видела только две вещи: своего умирающего ребёнка и этих людей, которые однажды уже вытащили её семью с того света. Её выбор был основан не на логике. Он был основан на иррациональной, последней надежде, на доверии, рождённом из благодарности.

Она ничего не сказала. Она просто медленно, почти незаметно, кивнула.

Семён поднялся. Его лицо было похоже на серую маску. Он посмотрел на Екатерину.

— Делайте.

* * *

Эта короткая фраза, «Делайте», упала в тишину медпункта, как камень. Екатерина вздрогнула, но её профессиональная выдержка, закалённая годами работы в районной больнице, взяла верх. Страх уступил место врачебному долгу.

— Всем, кроме Анны, выйти, — скомандовала она. Голос её был твёрд, почти резок. — Варя, помоги мне.

Комната опустела. Максим, Николай и Семён вышли в коридор. Дверь закрылась, отсекая их от происходящего.

Началась самая страшная часть — ожидание в неведении. Максим видел, как Семён ходит из угла в угол, как тень, стирая подошвами ботинок пыльный линолеум. Каждый шаг был механическим, бессмысленным. Николай прислонился к стене, его лицо стало непроницаемым. Он достал из кармана старый брезентовый кисет, высыпал на клочок газеты щепотку махорки и начал медленно, с предельной концентрацией, скручивать самокрутку. Его пальцы, привыкшие к металлу и маслу, слегка дрожали. Сам Максим подошёл к зашитому поликарбонатом окну в конце коридора. Он смотрел на улицу, на заснеженный, безжизненный мир, где ветер гонял позёмку. Он не мог ничего рассчитать. Не мог ничего построить. Его инженерный гений, его способность подчинять хаос логике, здесь были бессильны. Он мог только ждать.

Из-за двери не доносилось ни звука. Ни плача, ни вскрика, ни торопливых шагов. Эта тишина была хуже любого крика. Она означала, что там, внутри, идёт процесс, от которого зависела жизнь, и этот процесс требовал абсолютной сосредоточенности.

Внутри медпункта Варя действовала как ассистент хирурга. Она подавала инструменты, держала лоток. Екатерина работала молча. Она набрала в шприц точно рассчитанное количество очищенного спирта, затем добавила в него дистиллированную воду из ампулы, доводя до нужной концентрации. Она вставила в нос ребёнку тонкий назогастральный зонд — процедура, которую она делала сотни раз, но сейчас её руки двигались с предельной, почти болезненной осторожностью. Анна сидела на полу рядом с кроватью, вцепившись в руку сына. Она не смотрела на манипуляции. Она смотрела только на его лицо, пытаясь уловить малейшее изменение.

Екатерина присоединила шприц к зонду и начала медленно, миллилитр за миллилитром, вводить раствор. В комнате стоял лишь звук её собственного дыхания и тихое, прерывистое дыхание мальчика.

Через десять минут, показавшихся вечностью, дверь открылась. Вышла Варя. Её лицо было бледным, на лбу выступила испарина.

— Всё, — сказала она. — Раствор ввели. Теперь… теперь только ждать.

* * *

Жизнь в крепости замерла. Обычная вечерняя суета сменилась