Четвертый рубеж - Максим Искатель

— Тётя Варя? — раздался тихий шёпот Лены. Девочка не спала.

— Спи, милая, поздно уже, — Варя присела на край её кровати.

— Мне страшно за Серёжу, — прошептала Лена, и её глаза блеснули в полумраке. — Это я виновата.

— Почему ты так говоришь? — насторожилась Варя.

— Мы ходили смотреть на сгоревшую большую машину… — начала девочка, и её голос задрожал. — Там, где она стоит, снег… он стал жёлтым. И пах сладко. Андрей сказал, что это, наверное, лимонад замёрз, как в старых фильмах. Мы попробовали. Я только лизнула, а Серёжа… он съел целый комок. Сказал, что вкусно, как конфета…

Кровь застыла в жилах у Вари. Сладкий. Сладкий вкус. Этиленгликоль. Она вспомнила слова профессора.

Она влетела в мастерскую, где Максим, несмотря на поздний час, всё ещё сидел над чертежами.

— Максим! — выдохнула она, хватаясь за дверной косяк. — Я нашла. Дети… они ели снег у подбитого «Урала».

Максим поднял на неё глаза, не сразу отрываясь от схемы.

— Сладкий снег, Максим! — её голос сорвался на крик. — Охлаждающая жидкость! Антифриз!

Он замер. Его мозг инженера мгновенно сложил два и два. Болезнь ребёнка. Рассказ Лены. Сладкий вкус. Пробитый радиатор «Урала».

Враг был не за периметром. Тихий, коварный яд, пропитавший снег во дворе, стал миной замедленного действия, которая ударила по самому беззащитному. По детям.

Глава 15. Крепость изнутри

* * *

Осознание пришло не вспышкой, а медленно опускающимся на плечи ледяным саваном. В тускло освещённом медпункте, пропахшем антисептиком и страхом, собрались все, кто мог принимать решения: Максим, Варя, Екатерина, а рядом, как две тени, застыли убитые горем Анна и Семён. Криков и слёз не было. Была лишь густая, вязкая тишина, в которой слова Екатерины прозвучали с оглушительной чёткостью.

— Это не инфекция, — сказала она, глядя не на родителей, а на Максима, будто отчитываясь о проваленном эксперименте. Голос её был ровным, почти безжизненным. — Симптомы, отсутствие реакции на антибиотики… Профессор Покровский был прав. Это интоксикация. Отравление этиленгликолем.

Она сделала паузу, давая страшным словам впитаться в сознание.

— Это основной компонент антифриза. Яд, который в первую очередь поражает почки и центральную нервную систему. Апатия, вялость… это не слабость, это мозг начинает отказывать.

Семён, до этого стоявший неподвижно, качнулся, оперевшись о стену. Его лицо, за последнюю неделю обретшее цвет, снова стало землистым. Анна беззвучно прижала ладонь ко рту, её глаза, огромные и тёмные, были устремлены в одну точку — на маленькое, неподвижное тело её сына.

— Что делать? — голос Максима был спокоен, но в этой ледяной деловитости сквозило едва сдерживаемое отчаяние. — Есть противоядие?

— Есть, — кивнула Екатерина. Её руки теребили край чистого полотенца. — В нормальных условиях это реанимация, гемодиализ. У нас… у нас есть только один, дедовский, рискованный метод. Этиленгликоль в организме расщепляется ферментом до ядовитых соединений. Тот же фермент гораздо активнее расщепляет этанол. Если ввести в организм чистый этиловый спирт, он станет «конкурентом». Фермент «переключится» на него, и пока он занят, у почек будет шанс вывести нерасщеплённый этиленгликоль.

Дверь тихо скрипнула, и в комнату вошёл Николай. Он слышал всё. Его лицо было непроницаемым, как у старого идола. Молча подошёл к шкафу, достал большую, мутную бутыль с прозрачной жидкостью и с глухим стуком поставил её на стол. Стекло звякнуло о металлическую поверхность инструментов.

— Вот спирт. Самогон. Двойная перегонка, 70 градусов, не меньше, — его голос был ровным, без тени сомнения. — Дед ещё так бычью отраву лечил, когда та сожрёт чего не того. Метод варварский, но рабочий.

Екатерина в ужасе отшатнулась от бутыли, как от змеи.

— Дед, ты с ума сошёл?! Это ребёнок! Ослабленный организм! Мы не знаем точной концентрации, дозировки! В этой жидкости могут быть сивушные масла, альдегиды! Мы можем просто сжечь ему пищевод, остановить сердце! Это не лечение, это русская рулетка.

— А сейчас у нас что, не рулетка? — ответил Николай, глядя на неё в упор. Его глаза были холодны, как лёд за окном. — Только в барабане все шесть патронов. Парень и так умирает. Или мы пробуем, или будем сидеть и слушать, как он перестанет дышать. В нашем мире, Катя, хороший врач — это не тот, кто клятву Гиппократа помнит, а тот, кто может дотащить пациента до следующего рассвета. Любым способом. Из двух зол всегда выбирают то, у которого есть хоть какой-то шанс.

* * *

— Мы не будем действовать на авось, — голос Максима прозвучал тихо, но заставил всех обернуться.

Он взял бутыль со стола. В его движениях не было ни надежды, ни отчаяния. Была только привычка инженера — превращать хаос в систему.

— Мама, мне нужны твои самые точные весы. Аптечные. И мерная колба на сто миллилитров. Мила, принеси справочник по физико-химическим свойствам жидкостей, раздел плотности.

Он перевёл проблему из медицинской плоскости в единственную, которой доверял — в инженерную. В его лаборатории, залитой ярким, ровным светом от «Левиафана», он развернул импровизированную химическую станцию. Он не верил на слово. Он доверял только цифрам.

Он аккуратно, стараясь не пролить ни капли, налил сто миллилитров жидкости в мерную колбу и взвесил. Сравнил с таблицей плотности водно-спиртовых растворов, делая поправку на температуру в помещении.

— Шестьдесят восемь с половиной процентов, — сказал он, записывая цифру в блокнот. — Дед не обманул.

Пока он работал, в мастерскую вошла Варя. Она не спрашивала, она просто стояла рядом, наблюдая. Максим чувствовал её присутствие спиной, и это было единственное, что не давало ему полностью погрузиться в ледяную пустоту расчётов. Он думал о том, что именно его приказ, его тактика, его успешный бой привели к этой трагедии. Его победа отравила ребёнка. Эта мысль была как заноза под ногтем — не смертельная, но постоянная, ноющая.

Затем он собрал на скорую руку перегонный аппарат из лабораторной колбы, стеклянных трубок и змеевика, который он сам когда-то спаял для колонны. Охлаждение — проточной водой из скважины.

— Что ты делаешь? — тихо спросила Варя.

— Отделяю «головы» и «хвосты», — ответил он, не отрываясь от процесса. Голос его был глухим. — Первые капли — это метиловый спирт и альдегиды, самые ядовитые фракции. Яд внутри яда. Последние — сивушные масла. Мне нужен максимально чистый продукт, сердце дистиллята.

Он работал сосредоточенно, с той же холодной точностью, с какой собирал взрыватель или настраивал турель. Он не пытался сотворить чудо. Он пытался минимизировать риски, превратить отчаянную авантюру в выверенный технологический процесс. Его руки двигались уверенно, обманчиво ровно. Но внутри всё сжималось от осознания,