Сказки с базаров - Амина Шах
Вдруг он очнулся. Было совсем темно и очень холодно. Свинцовые тучи скрывали полную луну. Рыжая Макушка зевнул и огляделся вокруг себя. Собак не было никакого признака. Всё было тихо в саду. Спрашивая себя, что делать, Рыжая Макушка напряг и распустил мышцы, потянул сначала одну ногу, потом другую. Он чувствовал, что вот-вот случится что-то действительно потрясающее – и оно случилось.
Его ухо поймало знакомый звук, постепенно делавшийся всё громче, звук, который он так хорошо знал – сопровождавшее кибитку «цок-цок» копыт. Оттуда, где он сидел на огромном дереве, Рыжей Макушке была видна крыша усадьбы, таким невеселым обитателем которой он прожил прошедшие месяцы, густо покрытая инеем. Пробираемый дрожью в своей тонкой одежке, он стал продвигаться по ветке, нависавшей над дорогой, поочередно перехватывая руки и удерживаясь ногами, пока не оказался прямо над самой дорогой. Он видел, как приближается ярко-расцвеченная повозка, пегая лошадка отчетливо выделялась своими пежинами на объиндевевшей дороге, копыта ее звенели о твердую, как железо, землю.
Ближе и ближе подъезжала кибитка, и Рыжая Макушка увидел мать, сидевшую на облучке с вожжами в руках. Он попытался крикнуть, но у него пропал голос – и не издал ни звука. Возможно, оно было и к лучшему, ибо, крикни он, кто-нибудь мог бы услышать и попытаться стащить его с его укромного места. Повиснув над дорогой, он видел, как повозка остановилась под ним. Он спустил ноги вниз и подошвами нащупал крытый верх; отпустив руки, он прыгнул, покачнулся, выправился.
«Добро пожаловать домой, Джо, мой мальчик», – произнес материнский голос. И через окошко он забрался в кибитку.
Он увидел, что братья его и сестры лежат, подоткнув одеяло, и крепко спят, поэтому он перелез через них и добрался до свободного места рядом с матерью, которая понукала лошадку, чмокая губами. Лунный свет сиял на сбруе и на серебряных брякунцах хомута. Его мать обратила на него свои темные индийские глаза, и непарная ее серьга закачалась одна в мочке левого уха, повернутого к нему.
Рыжая Макушка сунул матери в руку замшевый мешочек, где были его заработки.
«Это зачем, мой милый?» – спросила она.
«Затем, чтобы ты купила себе другую серьгу, – сказал он горделиво, забирая у нее вожжи. – Я вернулся, мать. Иди в повозку и ложись спи. В какую сторону путь держим?»
«На юг, – отозвалась его мать. – В эту пору – всегда на юг. Знаешь ведь, как холодно бывает в лесах, когда выпадает снег. В Испанию мы держим путь».
Мать сошла с облучка, забралась в кибитку и улеглась спать.
В огромной усадьбе, чуть выше по дороге, прекрасная дама легла на другой бок в своих полотняных простынях, меж тем как слуги внизу похрапывали или ворочались, мечась, с боку на бок, каждый – по своим обстоятельствам. Полноликая белая луна светила на них, и светила на Рыжую Макушку, самого счастливого из цыган – цыгана с огненной шевелюрой, которому никогда-никогда за всю его долгую жизнь больше не придется ночевать под кровлей.
Серебряное кольцо Черного Лопеса
Давным-давно, в некоторые времена, когда черная богородица Барселоны только-только водворилась в кафедральном соборе, был один испанский цыган, звавшийся Педро. Он был из перволучших шорников, работавших конскую упряжь, по всей Испании, и за уздечками, недоуздками, шлеями и всяческой прочей сбруей шли все, бывало, к нему. Но у него была самая скверная память на свете, и год из году он забывал день рождения своей жены, Марии Терезы, чем незнамо как ее злил и бесил. Когда, спохватившись, он и дарил ей подарок, обычно бывало уже слишком поздно, и она очень-очень сердилась. Тогда, в один год, он решил завязать узелок на своем красном платке в крапинку за несколько дней наперед, чтобы, увидев узел, он знал, что в эту ночь полнолуния законным правом его жены будет ждать от него подарка.
Да-а, а в тот вечер, о котором мы говорим, одни его друзья-цыгане позвали его перекинуться в карты. Игра шла всё бойчей и азартней, потом они сыграли еще кон, потом еще, пока вдруг не оказалось, что Педро давно пора, да и пора прошла. Ну и, конечно, он снова напрочь забыл прикупить подарок жене на рожденье, несмотря на узелок, который он завязал на своем красном платке в крапинку.
«Уж на сей раз наверняка Мария Тереза подставит синяк мне под глаз, уж это наверняка», – размышлял он, на не слишком твердых ногах петляя к своей кибитке по городскому предместью, где до поры до времени раскинулся табор, покуда цыган не потянет дальше в дорогу. Вдруг невеселый Педро наткнулся на что-то, лежавшее ему поперек дороги, нечто залитое луной, в чем, при ближайшем рассмотрении, он узнал фигуру спящего вповалку Черного Лопеса, цыгана, торгующего мелким галантерейным товаром. Спит он, похоже было, очень глубоким сном. Но когда Педро, встав возле него на колени, пощупал пульс, обнаружилось, что тот помер – жилка на его худом запястье совсем не билась.
«Ох, бедолага, – пробормотал Педро. – Но побыл он, пора ему и убраться, он, знать, старый-престарый. Я еще мальчишкой его видал, он торговал своим товаром и тут, и там, и повсюду».
Тут его глаз зацепился за блёсткое серебряное кольцо у старика Лопеса на правом мизинце. Его задел лунный луч, и оно блеснуло ярче, чем любое кольцо, которое Педро когда-нибудь видел. Он быстро оглянулся по сторонам, не смотрит ли кто, и стащил кольцо со старого, сморщенного мизинца.
«Я подарю его Марии Терезе на рожденье, – радостно сказал он себе. – Черному Лопесу оно больше уж никак не понадобится, чтоб мне провалиться. Там, куда он убрался, в кольцах он не походит». И он сунул кольцо в карман.
Он завидел троих приближающихся цыган и окликнул их: «Эй, братья, смотрите-ка, я вот мертвым нашел старого Черного Лопеса. Давайте снесем его к священнику, чтобы он отчитал над ним. Нет у него ни родных, ни близких, вот мы завтра его и схороним и зажжем его кибитку, чтобы всё его добро перешло вместе с ним в иной мир». Вчетвером они отнесли Черного Лопеса к священнику, чтобы управиться с похоронами, и затем Педро вернулся домой и всё рассказал жене.
Потом он подарил ей серебряное кольцо, не сказав ей, однако, про то,
