Он и я - Милка Погачич

— Где?

— Здесь, у входа, — и он был совершенно спокоен и смел. Тут, продолжает он: когда я пришел, я даже не смотрел вниз, только почувствовал, что что-то у меня под ногою. Смотрю, а это лошадка. А — а — вчера вы ее положили в ящик.

— И ты удивился, не правда ли, что лошадка выпрыгнула из ящика?

— Да, может быть, это вы ее бросили. Простите, что я не был утром в школе, у меня голова болела.

— Постой, остановила я его, когда он хотел отворять дверь, я расскажу тебе, как сюда попала лошадка.

Смольчич старался сделать вид, что совершенно спокойно глядит мне в глаза, а я продолжала:

— Один из моих учеников вернулся с улицы в класс. Класс был отворен и пуст. Он знал, что ключ на шкафе.

— Гм, мальчик не достанет так высоко, вставил Смольчич.

— Но он подвинул к шкафу стул, стал на него, достал ключ, отпер шкаф, вынул ключ от ящика, потом отпер ящик и — украл лошадку. Он думал, что он один в школе.

— А кто же его видел?

— Тот, кто говорит: не укради и не лги, потому что это грешно и стыдно.

Оставляю его у двери и вхожу. Долгое время спустя, входит и он, смотрит на меня отчасти пристыженно, отчасти упрямо, и не принимается за свое обычное занятие. Не знаю, собирался ли он отомстить мне, или не решался.

А затем опять началась старая игра. Являлся он поздно, сидел, понурив голову, приносил небрежно сделанные или совсем не приготовленные задания, иногда всячески старался рассердить меня и сердился, что я делала вид, что ничего не замечаю. Правда, иногда мне приходилось довольно трудно, но я была уверена, что он, насколько я его поняла, ждет удобного случая, и терпеливо выжидала.

Долго, почти целый месяц.

Шла я в школу, в одно неприятное зимнее утро. Снег, мокро, скользко, так что я всякую минуту опасалась очутиться на земле, вернее, в грязи. Неподалеку от меня шел Смольчич, а в каком-нибудь шаге расстояния перед ним маленькая девочка. Вдруг девочка поскользнулась, упала и залилась громким плачем.

Смольчич подскочил к ней, поднял ее, подобрал ее сумку с книгами и, стараясь ее утешить, стал чистить ей платье. Как он вертелся около нее, как потом протянул к ней руку и бережно, почти галантно повел ее, это было только на него одного похоже!

Когда я подошла к ним, я не могла не похвалить его.

Давно уже не выглядел он так весело, как в эту минуту, и давно уже не глядел на меня так дружелюбно, и, когда мы пришли в школу, это был опять прежний учтивый и заботливый Смольчич. Опять ловил он каждый мой взгляд, каждое движение, опять придумывал, чем бы угодить мне. — Я поручила ему некоторые работы, как и раньше. Но — холодна к нему, и иногда мне кажется, что он чувствует это, и становится все аккуратнее и точнее.

Так шло дело до тех пор, пока однажды я не забыла школьного ключа дома. Для меня это большое неудобство, посылаю за ключами в другие классы, но ни один не подходит, и я сильно не в духе. — Смольчич глядит на меня долго, потом подходит ко мне.

— Не сходить ли мне за ключом? спрашивает он почти дрожащим голосом. Я разрешаю, и он мчится совершенно осчастливленный...

Когда он вернулся, то подал мне ключ, но на место не идет.

— Ну? спрашиваю я, а он наклоняется ко мне близко, близко и шепчет:

— Если бы я опять смотрел за ключом, — если бы вы опять клали его на шкаф, я бы больше уж не...

— Правда? Но ведь ты мне уже обещал это один раз...

— Больше уж нет... Мне так хотелось лошадку!.. И — прибавил он громче — я ее вернул!

— Хорошо; ты будешь все запирать, ключ опять будет на шкафу, решаю я, и Смольчич по-истине блаженствует...

И он сдержал свое слово, не поддается больше своему греху, не трогает чужого, вообще приблизился к обычному типу школьника, и все-таки остался таким своеобразным, таким независимым в своей покорности!..

V.

Вижу, ждет меня у входа. — Помоги, Боже, думаю, что́ там такое опять! Смольчич дожидается меня у дверей только в чрезвычайных случаях.

— Ну? Что случилось? спрашиваю, а он глядит на меня каким-то участливым взглядом и словно отыскивает подходящие слова. Наконец, говорит, глядя в сторону:

— Я не приду больше в школу.

— Как так?

— Да! Потом, — продолжает он быстро, все время глядя куда-то мимо меня, — отец остался здесь без работы, и мы идем на его родину. В Штаерско.3

Я была поражена и — к чему таить? — опечалена. Правда, он приносил мне достаточно забот и хлопот, но что́ они в сравнении с удовольствием, которым была я полна, когда наша борьба кончилась, и я побеждала. Только он, как-то мимовольно, сделал мне ясными слова, которые я некогда слышала в школе: «Воспитание — это искусство»...

Теперь это искусство будет спать, как нерв, который не тревожат, а я буду вести свое сонное стадо со дня на день, — оно же, пока передо мною, будет идти налево или направо, никогда не спрашивая, почему, никогда не слушая с оживлением, никогда убежденно не противореча...

И затем, когда я вспомню, каким пришел он в первый день, и каким я его вижу теперь! Тогда он был так груб, неопрятен, а теперь так чист, надежен, так повелительно своеобразен и так часто поражает меня по-истине изысканным, деликатным образом мыслей.

Как-раз вчера я разъясняла им строчку из книги: «Что я люблю» и спросила у него, что он любит?

— Люблю ясное небо, говорит он, когда солнце сияет и птички поют. Я бы слушал их и собирал цветы.

Так я задумалась, а он стоял передо мною, не глядя на меня, постукивая ногою в землю, как он имел обыкновение делать, когда был взволнован.

— Мне ужасно жаль, сказала я. И тут только он взглянул на меня.

— И мне тоже, да что же делать, когда так должно. Тата4 получил письмо, там у него есть еще своя часть, и нам легче будет прожить. Я бы хотел лучше остаться... Да что же делать, повторил он, когда так должно.