Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли

Утро выдалось ослепительно прекрасным: сверкающие волны приподнимались на цыпочки, чтобы поцеловать все еще буйный ветер, и солнце с широкой улыбкой взирало на мир, исполненный весеннего великолепия! Отягощенный грузом страданий, чрезвычайно изнуренный нервным перенапряжением последних месяцев, я видел все вокруг, будто в лихорадочном сне: ликующее сияние, рябь на лазурных водах, удаляющаяся кромка родного берега – все выглядело размытым, смутным и нереальным, в то время как моя душа стооким Аргусом бдительно и неотступно вглядывалась вниз, вглубь, в те мрачные бездны, где лежала она, умолкшая навсегда. Поскольку теперь я точно знал, что Нина мертва. Ее убила судьба, не я. Какой бы нераскаянной грешницей она ни была, торжествуя в своем предательстве до последнего, – пусть даже обезумевшую, я все равно ее спас бы, хоть она и пыталась меня прирезать.

А может, и хорошо, что камень упал – как знать, если бы моя жена осталась жива… Постаравшись больше не думать о ней, я вытащил из кармана ключ от склепа и бросил его в морские волны. Послышался резкий внезапный всплеск, и все было кончено. Никто меня не преследовал, никто не спрашивал, куда я направляюсь. Я добрался до Чивитавеккьи незамеченным, а оттуда – в Ливорно, где поднялся на борт торгового судна, направлявшегося в Южную Америку. Таким образом я исчез для мира и оказался заживо похороненным вот уже во второй раз. Я надежно укрылся в этих диких лесах и не ищу избавления.

Я принял на себя облик заурядного поселенца, который трудится наравне с другими на вырубке густых сорняков и ядовитого подлеска, прокладывая дорогу в непроходимых дебрях. Никто не разглядит в этом крепком суровом мужчине с изможденным лицом и седой шевелюрой ни малейшего сходства с некогда популярным и богатым графом Оливой, чье странное и внезапное исчезновение в свое время взбудоражило всю Италию. Откуда мне это известно? Как-то раз, во время поездки в ближайший город, я увидел в газете статью под броским заголовком «Таинственное происшествие в Неаполе» и прочитал ее от слова до слова с чувством печального удовлетворения.

Из текста я узнал, что графа Оливу разыскивают. Его внезапный отъезд вместе с новобрачной супругой, в прошлом графиней Романи, в самую ночь их свадьбы вызвал в городе огромный переполох. Хозяин гостиницы, где проживал исчезнувший, разослал запросы во все концы страны; в этом ему помогал бывший камердинер графа, некий Винченцо Фламма. «Местное управление полиции будет признательно за любые предоставленные сведения, – сообщала газета. – Если в течение двенадцати месяцев не поступит никаких известий, огромные владения семейства Романи, ввиду отсутствия наследников, перейдут в собственность короны».

Там было еще много подробностей в том же духе. Статья оставила меня полностью равнодушным. «Почему бы им не обыскать склеп Романи? – угрюмо подумал я. – Там нашлись бы все необходимые сведения!» Впрочем, я хорошо знаю неаполитанцев. Они боязливы и суеверны – скорее обнимут больного холерой, чем сунутся исследовать склеп. Меня порадовало одно – предполагаемая судьба моего имущества. Итальянская корона представляла собой достойнейшего наследника, о каком только можно мечтать! Я вернулся к себе в лесную хижину, преисполнившись необъяснимым умиротворением.

Как уже было сказано в самом начале, теперь я все равно что мертвец, и миру с его суматошными устремлениями нет до меня никакого дела. Высокие деревья, птицы, шелестящая на ветру трава – вот мои нынешние спутники и друзья, и только они иногда превращаются в безучастных свидетелей тех мучительных приступов тоски, что вновь и вновь накрывают меня волной горечи. Потому что страдаю я бесконечно. Это естественно. Месть сладка! Но кому под силу описать весь ужас воспоминаний? Возмездие обрушилось на мою же собственную голову. Не мне роптать, ведь таков закон равновесия, и он справедлив. Я никого не виню, кроме женщины, сделавшейся источником моих прегрешений. Даже мертвую, я ее не прощаю – пытался, но не могу! Разве может мужчина простить от сердца злодейку, сломавшую его жизнь? Сомневаюсь в этом. Если же говорить обо мне… Предчувствую, что это еще не конец и что, когда душа моя покинет земное узилище, мне суждено и далее преследовать коварный летучий дух жены над черными безднами преисподней, более мрачными, чем описывал Данте. Там она будет подобна блуждающему пламени, а я – неотвязной тени. Ее будет гнать вперед постыдная трусость, меня же – неутолимый безжалостный гнев, и это не прекратится во веки веков!

Но жалости я не прошу, не нуждаюсь. Я покарал виновных, хотя при этом и пострадал куда больше их – собственно, так оно всегда и бывает. Нет в моем сердце ни сожаления, ни раскаяния, а если что и тревожит порою, то лишь одно – так, сущая мелочь, игра больного воображения! Это настигает меня по ночам, когда огромный лик луны взирает на землю с небес. Здесь, в этих широтах, луна подобна облаченной в золотые одежды властительнице вселенных, которая во всем своем великолепии шествует по темно-лиловому небосводу. Я укрываюсь, как могу, от ее сияния, крепко-накрепко затворяя ставни на узком окне моей уединенной лесной хижины; но, как бы я ни старался, что бы ни делал, один широкий луч всякий раз прокрадывается внутрь – один-единственный, насмехающийся над всеми моими стараниями. Он проникает из-под двери или сквозь неприметную щель в дощатой стене. Напрасно я пытался найти лазейку, через которую он пробивается.

Лунный свет в этом климате представляется очень теплым, янтарным, поэтому я не могу взять в толк, отчего этот бледный луч, который так часто заглядывает ко мне, имеет совершенно другой оттенок – мертвенно-бледный, холодный, водянисто-зеленоватый. И в этом луче, точно лилию на изумрудной глади пруда, я вижу маленькую белую ручку, густо усеянную бриллиантами, похожими на сверкающие капли росы! Рука шевелится, поднимается, зловеще грозит мне крохотным пальчиком, вся трепещет – а затем очень медленно, торжественно, повелительно манит меня вперед! Вперед! В бескрайние, неведомые просторы ужасных тайн, где Свет и Любовь никогда больше не потревожат меня.

Сноски

1

«О смертный, вот твой господин —

И был, и есть, и будет им!» (фр.)

Упомянутое двустишие Вольтера было начертано на пьедестале статуи французского скульптора Этьена-Мориса Фальконе «Грозящий Амур», созданной в 1757 году по заказу маркизы Помпадур, фаворитки Людовика XV, для украшения будуара в ее парижском особняке. (Здесь и далее – прим. пер.)

2

Имеется в виду баллада «Король Туле» немецкого поэта Иоганна Вольфганга фон Гете, написанная в 1774 году и включенная