Раз, два, три — замри - Аристова Ольга
А с недавних пор Катя вся как липкая морось, и Юле сыро и неуютно рядом с ней, иногда даже хочется стряхнуть ее с себя, как холодные капли с одежды. Оставить одну, чтобы не подхватить эту зябкость, чтобы Катя как-то схлынула, слилась с темнотой, ушла туда, где считают столбы и растерянных птиц.
Но Юля говорит:
— А че, тебя реально сглазили?
Она знает, это Катина любимая тема, из-за нее Катя чувствует себя особенной. Каждый раз в ее истории становится больше деталей и всякой жути. То ей черт каждую ночь снился, то ведьма над кроватью наклонялась и душила Катю, пока родители крепко спали. Вот и сейчас Катя надувается от важности и пересаживается так, чтобы ее не было видно в зеркальной стенке.
— Ну да. — Катя берет колоду и начинает перемешивать. — Я тогда ваще спать не могла, целый месяц, прикинь? Мама меня еще к ведьме возила.
— А та че?
— Да ниче. Мол, пусть зеленые яблоки жрет. Перед сном. И реально помогло. Еще сказала, что я, типа, сама ведьма в третьем колене. По маминой линии бабка была ваще жуткая.
— Гонишь?
— Блябуду.
Юля говорит: ща! — и выуживает из подкроватной пыли и хлебных крошек толстую книгу.
Катя читает на обложке: «Большая книга магии», и ее глаза загораются. Юле кажется, будто в них мелькает что-то зеленое, может, яблочные очистки или морской обмылок бутылки, который выбросило на берег с затонувшего корабля. Что только не запрятано в Катиных черных колодцах, глубоких, как червивое дупло, где перегной, скелеты и старая кукла со стертыми чертами лица. Катя открывает оглавление и беззвучно шевелит губами. В свете свечей Катя — призрак, растает под утро.
— Кать, так ты это, сама сможешь сглаз навести? Последние вечерние ласточки мажут черным тусклые сумерки, где-то недалеко по-собачьи визжат шины — очередной лихач не вписался в поворот. Возле их дома вся улица резко сворачивает влево, отскакивая мячом от остановки «Детская поликлиника». Машинам везет меньше — они от остановки не отскакивают, а разлетаются на брызги передних стекол, двери, шины и другие запчасти тойот и ниссанов. Раньше, когда мальчики их чаще колотили, чем мацали, Катя с Юлей ходили с утра пораньше посмотреть на блестящие осколки и густые красные лужи. На спор совали пальцы поглубже в красное и липкое, потом носились по двору: кто кого запятнает.
Катя кивает:
— Помнишь, Даня с «солнышка» упал? Это я его сглазила.
— А Костю сможешь?
Уже через час они идут по теплой щебенке мимо гаражного кооператива с его зубастыми тенями и угрожающим взглядом из-под ржавого козырька. Проезжающие мимо тачки освещают им путь, мужчины зовут их красавицами, предлагают довезти до моря, угостить шашлыком, мороженым, домашним вином, но девочки мотают головами. Они не здесь, их здесь нет. С их плеч струятся черные мантии, а ноги не касаются земли. Никто не увидит правды, никто не узнает, что скрыто за китайскими лосинами и застиранными топами. У Кати в карманах мелочь и рисовая крупа, Юля тащит в черном целлофане книгу по магии и свечи.
Заброшенное кладбище мнется у дороги. Как старая шалава, — думает Юля. Все такое одинокое и побитое, могильные камни завалены набок, еле различимая тропа заросла стеной сухостоя, с левого края напирает мордатый частный сектор. Где-то за высокими заборами захлебываются лаем сторожевые псы. Часть домов стоит прямо на могилах, и собаки дерутся за вырытые кости. Пацаны говорят, что есть стая, которая задирает по ночам прохожих и остатки зарывает на этом кладбище. Катя оглядывается на Юлю: нужны камни с могилы Константина, — и прыгает в высокую траву.
Юля идет за Катей, как во сне, вздрагивая от ожогов, которые колючий чертополох оставляет на голых лодыжках и плечах. Однажды, когда у Юли была копна ниже плеч, дворовые мальчишки закидали ее цепкими цветочными бошками, и Катя всю ночь вычесывала ей колтуны, отделяя одну вьющуюся прядь от другой.
Деревья у них над головами ловят ветвями последние сумерки, но между теряющими четкость и текстуру стволами еще можно разглядеть почти черную линию моря. Юле так нравится гораздо больше. Днем Юле все кажется неудобным и чужим: открыточный вид с голубым небом, ярко-синим морем, пышно-зелеными сопками; фломастерные иномарки; бушующие желтым и фиолетовым клумбы; асфальт, сверкающий слюдяными вкраплениями, будто его нарочно украсили бисером. Другое дело — скользкий непроглядный туман или студеные сумерки, когда холодные капли вползают в поры и добираются до сухожилий и связок. Это больше похоже на правду, на Юлину вечно холодную хату и Катины мрачные приколы. Когда от города остаются только тени, Юля надеется, что брат не найдет дорогу домой.
Катя между тем уходит далеко вперед, теряется в оттенках серого и черного. Юля слышит только шорох травы и писк железных оградок, сваленных под ногами беспомощным металлоломом. Она проводит пальцами по именам и эпитафиям, уже едва различимым в комковатом ночном киселе, касается чужих губ и морщин — сюда давно никто не ходит, и эти лица теперь все равно что выброшенные на берег раковины песчанок. Если приложишь ухо, услышишь тишину после последнего выдоха.
Кое-где оградки еще держатся, служат волнорезами для ковыля и овсяницы, и с их ржавых косточек слезает рваными лоскутами бурая краска. В пахучих травяных глубинах надрываются кузнечики и спят бабочки-капустницы, Юля чувствует, как водит в ее сторону лапками и усиками невидимая жизнь. Юля ускоряет шаг.
«М…» «С…» «Г…» Катя светит брелоком-фонариком и читает вслух имена. Среди них нет ни одного на «К», и они продвигаются все глубже, туда, где оградки ушли в землю, а могильные холмики разбухли после долгих проливных дождей. По небу медленно плывет красная точка.
— Звезда? — спрашивает Юля.
— Знак, что все будет четко, — говорит Катя.
На следующем надгробии серыми буквами по серому камню написано: «Константин».
Они кладут по камню на каждую из четырех сторон перекрестка, Катя зажигает свечу, раскрывает перед ней книгу. В дрожащем свете поблескивает закладка с Орландо Блумом. Катя горбится над беспокойными страницами, шевелит губами и кивает в такт — заучивает проклятье. Юля стоит поодаль, следит, чтобы не было машин, но краем глаза поглядывает на Катю. Темень вокруг Кати бугрится мышцами огромного зверя, светлые лохмы разлетаются искрами. У Юли вдруг появляется предчувствие чего-то необратимого, какое бывает, когда осенний ветер врывается в середину августа. Или когда в очередном кошмаре мама закрывает перед Юлей дверь и не открывает, как бы Юля ни стучала. Катя поднимается с земли, у нее не лицо, а могильный камень. Юля хочет сказать: стой, давай не будем. Но не говорит.
Катя бросает через плечо рис, через другое плечо мелочь, читает из книги совсем тихо, но так, чтобы Юля слышала: плату за помощь вношу, обидчика наказываю; как рисовые зерна ноги колят, так и Константин будет маяться, день за днем мучиться; как бедняк копейке кланяется, так будет Константин перед Юлией падать и преклониться; и будет болезнь на нем, пока не исправится и дурные помыслы не оставит. Потом Катя гасит свечу, берет книгу под мышку и говорит:
— Ну че, придумала речь на похоронах?
И Юля тут же размораживается, берет Катю за локоть и тянет домой. Сегодня будем учиться с Катей целоваться по-французски, думает Юля. Катя давно уже хочет, но ссыт попросить.
По дороге домой они не оглядываются, потому что так принято во всех сказках про ведьм и проклятия. Ночная трасса совсем пустая, и они кружатся на ней, поднимая ручки и танцуя. Дома греют в микроволновке подольский хлеб, черпают из огромного желто-красного бидона столовой ложкой майонез и впиваются в экран, где другие юные и громкие влюбляются, репетируют, ждут, когда им снимут клип для эм-ти-ви. Катя засыпает с тарелкой в руках. Юля стряхивает с Катиного одеяла крошки, выключает свет, ложится с другого края. Не рядом, как обычно. У нее плохое предчувствие.
Сквозь сон Юля слышит звон ключей в прихожей, скрип двери и тяжелые шаги. Кровать, прогибаясь, стонет, и что-то большое и черное склоняется над Катей, лезет к ней под одеяло. Катя сонно мычит и водит ладонями по кровати, пытаясь нащупать Юлину руку. Потом вдруг замолкает, проваливается с головой в простыни и одеяла, и слышно только хриплое дыхание Кости. Юля отворачивается и считает: раз, два, шесть, пятьдесят, девяносто.
