Раз, два, три — замри - Аристова Ольга

Когда Костя заканчивает свои «упражнения», Юля рыдает до глубинных чернеющих полостей, в которых отдаются эхом ее всхлипы и икота. Эти пустоты открываются в ней, как глубокие норки мокриц во влажном песке, и в этих новых пространствах Юля прячет страх и обиду, вдыхает и выдыхает. Скрывается и выжидает.

Потом она поднимает засаленную трубку и набирает Катю, мол, приходи, гадать будем. Катя для Кости — большая мясная кость. Стоит Кате прийти с ночевкой. Костя начинает крутиться у приоткрытой двери, поскуливая и прося. Юле только спокойнее — сегодня не ее очередь.

Костя подслушивает, берет в другой комнате трубку и шумно гоняет воздух своим жутким шнобелем в черных точках и красных пятнах, так что Юля Катю совсем не слышит. На Юлино «Костя, задрал, положи телефон!» кричит: опять лесбиянничать будете?

Юля с Катей всегда спят на одной кровати, сплетая ноги, руки, спутывая темные и светлые локоны в маленькие тугие узелки. Катю дома поколачивают, поэтому чуть что — она сразу к Юле. Отлежаться, отъесться кетчунезом. Юля привыкла, что Катя тут как тут. Даже пальнем манить не надо. И вообще всем только выгода, думает Юля и берет с полки Костину крапленую колоду. Тот кричит из коридора: малая, не трожь колоду, а то урою. Типа, она своей магией его удачу отпугнет.

Не дождавшись ответа, Костя хлопает дверью. Слышно, как он громко топает по лестничным пролетам. Побежал перехватить Катьку? Юля тревожно прислушивается, ковыряя кровавую корку на ноге. Мама говорит, хватит расчесывать, ногти обстриги. Юля говорит, хорошо. Когда раздается звонок в дверь, Юля подскакивает на месте, опрокидывает кружку со вчерашней заваркой, орет во весь голос матом и гремит ключами в замке, похожем на кричащий рот. Через его скважину можно из подъезда разглядеть всю Юлину хату. Катя смотрит вопросительно из-под светлой челки, протягивает пачку чокопая.

— Юль, че, опять Костя?

— Ага, щас. Это вы с ним по углам зажимаетесь.

— Я с ним только мимо якорей[6] гоняю, где ты стоишь.

— Дура, сама ты шлюха!

— Нет, ты!

Юля начинает смеяться первой, Катя подхватывает. Это только их, тесное, горячее и сокровенное: зубоскалить, толкаться, кусаться и не давать спуску, чтобы напряжение между ними густело грозовыми тучами. Юля озвучивает план на вечер: стать зачарованными и посмотреть новый выпуск фабрики звезд по первому, Катя кивает. Но сначала они долго курят, сидя на корточках на балконе, глядя на небо, брызгающее на дома и деревья вишневым соком. Катя шепчет: а ты налей и отойди, — и смеется легко и заразительно.

Юля ложится ей на колени — Катя ойкает и падает на жопу — и думает о том, что ягодное небо в первые дни лета означает жаркие ночи, ведра клубники и теплое море. Уже скоро они убедят родителей отпустить их одних на Китайский.

Они с Катей часто сидят так вдвоем то на балконе, то на обжигающе горячей крыше. На крышу они пробираются, пока никто не видит: тихо, сдерживая смешки-визги, залезают по зеленой железной лестнице на тонкую перекладину, встают на нее вдвоем и в четыре руки сдвигают с места тяжелый люк над головой. С крыши видно весь их Южный: одинаковые дома, напоминающие поставленные на ребро серые кирпичи. уходят вверх и вниз, надвинув поглубже плоские кровли-кепарики. Их заливают по пояс потоки зелени, сбегающие с сопок ивово-кленовыми реками. Между домов кошачьими хвостами торчат высокие тополи, рядом с которыми привычные пятиэтажки кажутся совсем мелкими — разбросанными детальками лето, а не домами. Летом у них реально сплошной тополиный пух, жара, июль. Катя от тополиного пуха краснеет и чихает, а Юля собирает его в ладони и трет о щеки, несет домой и сваливает в кучу на диване, и он лежит там, пока Костя не разорется и не выбросит все запасы разом. Юля орет в ответ, что хотела набить им подушку, дебил. Но каждый раз не может найти нитки с иголками.

От их дома дорога уходит вбок и вверх, к развилке: направо пойдешь — на море попадешь, прямо пойдешь — во Втором Южном пропадешь. Дорога на Вторяк падает под сопку, делящую весь Южный напополам. Вторяк всегда немного более затененный и тусклый, чем Первый Южный, настоящие чигиря[7]. На Вторяке гаражи и девятиэтажки, в подъездах которых эхо гуляет, как по пещере, а в заплеванных лифтах можно застрять и не выбраться, и с верхних этажей тебе на голову обязательно прилетит сырая картошка или использованный гондон.

В Первом Южном с крыш падают только люди. И Юлины бумажные обрезки.

Обычно Юля вырезает из бумаги, сидя на краю крыши и болтая ногами, — руки сами знают, как правильно, глаза замечают главное. Вот у нее с одного края наползает высокий горб, почти круглый и волнистый, с другого — поменьше, вытянутый чайной ложкой. Катя наклоняется к Юле и говорит: облако и ракетка. Внизу напротив их лома две девушки играют в бадминтон на волейбольном поле, над ними ползут облака-слизни. Юля лениво откладывает белый обрезок на плавленый гудрон, не подавая виду, что Катя угадала. Катя всегда угадывает. Поверхность крыши мягкая и упругая, как утоптанная земля, на ней так и хочется растянуться, подкатать шорты и майку и загорать до жара в костях. Потом Юля сложит все обрезки, только на первый взгляд бесформенные и кривые, вместе с целыми листами в бидон из-под оттоги[8] и спрячет за шаткую дверь дальнего выхода на крышу, где тяжелый люк закрыт на гаражный замок. Юля вырезает тени предметов и людей, огибая ножницами только ей видимые края, потому что тени никогда не врут о сути вещей, не усложняют, не притворяются.

Эту игру Юля придумала, когда Костя впервые зажал ее в углу. Она потом лежала на полу, ощущая себя грудой сломанных веток и прелых листьев, и смотрела, как тень от холодильника наползает на нежную фиалку, по-щенячьи выглядывающую из горшка удивленно и испуганно. Она обвела рукой эту тень и почувствовала облегчение. С ее темной кожей и длинными тощими конечностями Юля сама как тень.

С тех пор по мрачным, глубоким и тонким, как старая марля, теням Юля угадывает, о чем говорит их улица, куда несет прохожих закипающий летний поток. А еще где ждет беда, какая дорога приведет не туда и где прячется очередная черная пасть, готовая проглотить Юлю целиком, обглодать каждую косточку и оставить спать бурундучьим скелетиком на самом дне. Это Юлина суперсила, ее последняя хрупкая тростинка, и только Катя над ней не смеется. Катя готова играть в любую игру, какую бы Юля ни предложила.

В пропахшей мужским потом и жигулевским комнате телевизор шипит про людей, спасенных с затонувшей в Охотском море баржи. На кухне капает кран, в ванной черными длинноногими пауками копошатся волосы, налипшие на раковину. Кате неймется, и она катается по дивану недожаренной колбаской. Канючит: Юля, ну Юля. ну научи гадать, а я тебя плавать научу.

На Катиной шее болтается круглый камень на черном ремешке. Зеленый кошачий глаз. Кате такой можно носить, но лучше бы надела лунный. Под знак зодиака и бледную, как сырая картошка, кожу. Все знают, если долго носить не свой камень, у тебя умрет родственник. Юля поэтому носит кольцо с бирюзой не снимая. Хотя она Лев.

Легкой рукой Юля раскладывает карты, проводит пальцами по прохладным рубашкам. Открывает даму пик, кладет поверх бубны, качает головой: хуйня у тебя в жизни творится, Катька, реально хуйня.

Катя вглядывается в рисованые лица и символы, тянется к черной женщине со строгим лицом, но Юля бьет ее по руке. Нельзя, карты говорят, но могут и замолчать. Под ромбическими узорами крапленых рубашек для Кати нет счастья: только трефы и пики. Юля пророчит предательство и разлад и слышит, как внутри Кати что-то гулко стенает, воет и скребется, будто у Кати не легкие, а водосточные трубы, в которые летним тайфуном смывает крысят, котят и голубиные гнезда.

Раньше, когда Катя скакала вокруг нее козочкой, кормилась с руки и смотрела преданно и восхищенно, она Юле нравилась гораздо больше. Но этим летом стала какой-то жидкой, проточной, вязкой, как вода, что застаивается в лужах. Ходит вечно с глазами на мокром месте, просит погадать на любовь, думает, Юля не догадается, на кого черви нацелились. То на одного, то на другого, никакой стабильности, лишь вода. Да только ждет Катю пиковый туз, Юля в таких делах разбирается.