Раз, два, три — замри - Аристова Ольга
Теперь у Кати новая суперсила — она чувствует чужое одиночество, оно липнет к ее коже и покрывает холодным потом. Хочется обнять и ободрить, чтобы самой согреться, вынырнуть из студеного и неживого. И Катя обнимает, приговаривая «цавт танэм»[24]. И кому-то другому становится легче.
В седьмом классе Димасик разрисовал себе плечи фломастером и сказал, что школа — это зона, а он «условно освободился». Начал продавать другим пацанам крестики по пятнадцать рублей — «тюремные, но стирающиеся». В итоге полкласса перестали ходить в школу по причине УДО. Мама сказала, что сдаст Димасика в настоящую колонию, так что бизнес с крестиками пришлось прикрыть.
Даша
На выезде из города есть маленькая, в полтора пролета, литая лестница посреди пустыря. На самом верху табличка ad astrum. Весь ее потрепанный вид, потускневшие буквы, ржавчина там и тут намекают, что до звезд здесь как до луны. Но Даша все равно каждый раз останавливает рядом машину и поднимается на верхнюю ступеньку, стоит, ждет чего-то, а потом спускается. Серж звонит всегда ближе к вечеру и просит купить пельмени.
У Даши сложилось все как она хотела: замуж вышла за Сержа, которого старые кореша по привычке зовут Серым. Но Серж звучит одновременно более весомо и по-домашнему; он покруглел, пообтесал все острые края, намаял где-то бабла и купил шиномонтажку. Где взял деньги, Даша не спрашивает, гладит Сержа по наметившейся седине, гладит его рубашки и брюки. Еще у Даши новая квартира недалеко от торгового центра, два пацаненка, прыгучих, как резиновые шарики. Дома всегда есть масло и колбаса, иногда красная икра и гребешок — Сержу с Камчатки друг шлет за какие-то общие мутки. Телик самый новый, огромный диван, в спальне не кровать, а аэродром. И из окна вид не на тревожный порт, а на тихое озеро Соленое, вокруг которого скользят черными точками бегуны и гуляют мамочки с колясками.
Но Даше не спится. Посреди ночи ее то морозит, то бросает в жар. Даша включает кондей. Выключает. Серж сквозь сон рычит: задолбала, дай поспать. Ему рано вставать. Днем дела, после которых от мужа несет тяжелым и машинным, вечером в бар с мужиками. Нормальный муж. На боку бирка с гостом.
Утром Даша готовит завтрак для всей семьи: гренки на белом батоне и банановые оладьи с нутеллой. Сама не завтракает. А то Серж уже подшучивает, что Даша вместо гренок напекла себе бока. Может даже обозвать коровой. Пацанята кричат: что говорит мама? му-у-у-у.
Даша старается держать голову над водой, грести изо всех сил, как когда-то давно ее научила Катя. Но все чаше она проваливается с головой в мутную толщу апатии, делает все неправильно, «сама нарывается».
С работы Даша давно ушла. Нам ты нужнее, сказал Серж и погладил по сильно округлившемуся животу. О том, что будет двойня, в больнице сообщили не сразу, и Даша переживала, что слишком раздулась.
Серж говорит: да что тебе этот салон твой? Хахалей своих потеряла? Даша хочет сказать ему, что без работы ее дни расслаиваются и истончаются. как секущиеся кончики. Спутываются в колтуны. Скатываются в горле шерстяными комками. Что в ней, как в кошке, копится несказанное, и она несет слова-отрыжки в кровать, чтобы получить «ой, не делай мне мозги».
Но возразить Сержу не может.
Перебивается объедками прошлой жизни, стрижет и красит подружек на дому, но снова выйти на полный график не решается. Серж требует, чтобы дома все как у людей было: посуда вымыта, дети зацелованы, ужин не разогрет в духовке, а только-только с конфорки. Плов по-узбекски, котлеты по-киевски, солянка, борщ и отдельно кольца кальмара в кляре и картофельное пюре для пацанят. А еще курица, запеченная с кишмишем, жюльен с треской, пирог с красной рыбой, домашние чебуреки, торт «Дамские пальчики», печенье с корицей, домашний кисель и клубничное желе. Иногда муж у рыбаков весь улов камбалы скупает, и тогда работы до утра.
Серж говорит: хозяюшка моя.
Но стоит Даше немножко отпустить, забыть или заболеть, становится жесткий, как стальная мочалка, колючий, как черный морской еж, чьи иголки глубоко и надолго заседают в коже. Подружки говорят: да у всех так, надо быть мудрее, кому ты с прицепом нужна будешь.
И Даша молча пьет парацетамол.
И все-таки иногда Даша сомневается, что у нее все хорошо. Иногда она долго сидит с прижатыми к лицу ладонями и дышит, дышит, дышит. Как на тренировках по растяжке — пытается продышать все болезненные места. Серж говорит: никто не идеален, все ссорятся. И вообще я не Иисус, ясно?
Даша считает: раз, два, три. И замирает, пока он ходит по дому и стучит дверцами шкафчиков на кухне, чем-то неопознаваемым в ванной. Главное — стать невидимой, слиться с диваном и ковром.
В детстве Даша научилась становиться невидимой, когда ходила через сопку до школы, чтобы срезать, и там по обе стороны от тропы на примятой тучными телами полыни лежали жуткие мужики. От них несло перегаром и мочой, и они беспокойно бормотали во сне, пока их руки ощупывали что-то в районе ширинки. Даша всегда задерживала дыхание и старалась почти полностью пригнуться к земле.
Однажды один из этих мужиков открыл глаза и потянулся к Даше. Блин, это не по правилам, подумала тогда Даша и побежала. Когда они играли в туки-ту с Юлей и Катей, Даша всегда попадалась первой.
Серж тоже играет не по правилам: когда он наконец-то замечает Дашу, хамелеоном замершую на фоне псевдорепродукции Айвазовского, вместо «туки-та ты» он говорит: че ревешь, никто не умер, или: а как ты хотела, чтобы всегда по-твоему было, или: хочешь жизнь мне испоганить?
Каждый раз Даша прячется лучше, чем до этого. Но недостаточно хорошо. Тогда она вспоминает соседа, который выпрыгнул из окна пятого этажа и лежал прямо у нее под окнами с разбитым черепом и вывалившимися на заасфальтированный островок перед подъездом мозгами. Его не замечали ни прохожие, ни соседи, только мухи и муравьи без конца кликали по нему черными курсорами. Или того мужика, которого волнами прибило к китайскому пляжу, и он лежал там с вываленным языком до самого вечера, пока дети рядом с ним строили песочные башенки и лепили морские звезды на щеки и животы. Вот кто умел прятаться как надо.
Пацанята кричат: мама, а давай ты водишь?
Кто не спрятался, тот будет смотреть всю ночь в потолок.
Сержу всё не так: то платье короткое, то накрасилась, как эта. Как кто? Да сама, что ли, не знаешь, как кто? Сиди дома, короче, мне на сабантуе некогда будет следить, чтобы тебя никто не склеил. И уходит с дружками в бар, где целые стаи малолетних пираний охотятся на отглаженных, откормленных, отогретых и расчесанных. Только дай слабину, обглодают и обшмонают. Зазовут сиренами, уведут под рученьки белые. Убедят на развод.
Пацанят Даша назвала Костя и Дима.
Иногда Даша наполняется нежностью до краев и гладит мягкие ежики волос, говорит, что надо сначала «пожалуйста», а потом «принеси». Но пацанята стучат кулачками, пинаются и лягаются: дай, дай, неси, неси. Когда Серж приходит с работы пораньше, со входа бросает пацанятам кулек с конфетами и тащит Дашу в спальню. Говорит: так скорее похудеешь.
По вторникам приезжает Димасик и забирает пацанят до вечера — мороженое, ролики, все по высшему разряду. Димасик пацанятам вылитый отец. Даша говорит: сильная кровь. Серж пожимает плечами, у него снова большой заказ на работе.
Димасик — Дашина тайная суперсила. Он видит ее, даже когда она молчит.
Наконец-то одна дома. Даша ложится на диван и щелкает каналы. Взрыв. Теракт. Разлив нефти. На нефти Даша останавливается, слушает вполуха, пока собирает на телефоне три в ряд. На устранение катастрофы брошены все силы: суда, строительная техника, волонтеры. В кадре жалобно разевают клювы морские птицы, перемазанные мазутными кляксами.
Когда Даше было пять, отец повел их с мамой в поход по тропам пограничников. Мама тогда уже носила в животе Димасика, но еще не знала об этом. Была зима, сугробов навалило Даше по самые уши, шапка и шарф ужасно чесались, но родители не слушали, сказали: главное, тепло. Они доехали до конечной Второго Южного, потом долго шли мимо новых девятиэтажек до спрятанной в лесу конюшни, где жарко пахло навозом и сеном и лениво зевал маламут. Потом наверх, наверх, туда, где лес резко падал до самого моря и огибал округлости бухт черным пунктиром.
