Раз, два, три — замри - Аристова Ольга

Когда кофе сжался на дне чашек черными кляксами. Катя захотела домой, а Даша — прогуляться: давай до площади, а там поедем.

От кафе до следующей остановки тянулась асфальтированная аллея, по которой девочки гуляли, когда Юля снова «находила» деньги. У Кати был китайский цифровой фотик, и они носились среди деревьев и фотались с серьезными загадочными лицами, будто взрослые. Рядом с аллеей тянулась широкая оживленная трасса — из города и в город. Сотни машин, за рулем которых были мужчины, пульсировали черным, белым и серым в плотной ткани автострады.

Эта аллея была шире городских улиц и кружила голову лесной тишиной. По всей длине ее разрезали вдоль тени деревьев, по-восточному низких и всклокоченных. Катя рисовала такие в первом классе. Черные палки, из которых росли еще палки и еще. Пока хватало места на альбомном листе. За эти рисунки ей всегда ставили пять.

Дорога была неровной и каменистой, и те редкие островки асфальта, которые еще не успели смыть тайфунные ливни, пучились нал землей серой лавой. И Кате приходилось крепко держаться за Дашу, чтобы не рухнуть с высоты платформы в шебень и грязь, а Даша крепко держалась за Катю. Они охали каждый раз. когда на очередном камне ноги подкашивались и сгибались в коленях. И громко хихикали. Со стороны можно было решить, что они пьяны. А пьяные женщины — сигнал для мужчин, что можно.

Едва различимые в камуфляже, из тени и света им навстречу выплыли двое мужчин. Больше на аллее никого не было. Катя вдруг сильно заскучала по большому городу, где всегда людно и безопасно. Она знала, что мужчины идут к ним. И все равно, когда один из них крикнул: эй, очкастая. Катя подумала, что это о ком-то другом. Нет, ты, да, ты. Ты ваше охуела, что ли? Мужчина подошел ближе и уставился на Катю выпуклыми глазами с толстыми красными прожилками, похожими на подтеки месячных на фаянсе.

Однажды Катиного отца сбила машина, и у него были такие глаза. Глаза быка, увидевшего тряпку. На Кате было красное платье.

Мужчина, вы нормальный вообще? — Катя сама понимала, как жалко это прозвучало. Она могла бы с тем же успехом сказать: я люблю, когда меня бьют. Для мужчин все женские попытки защититься звучат одинаково: бей, бей, бей. Катя закрыла глаза за темными стеклами очков и приготовилась.

Ах ты шваль, проститутка, я тебя узнал. Где мои бабки? Гони их сюда. — Послушайте, я правда вас не знаю!

Второй мужчина стоял в стороне и ждал, что будет дальше. Катя попробовала отойти в сторону. Тогда первый мужчина схватил ее за руку и замахнулся кулаком. Даша прижала ладони к губам, второй мужчина отвернулся, и свет лизнул его лысину, а Катя подумала, что надо было уже подровнять стрижку, а то и правда как дешевка выглядит.

Ну все, Светка, хана тебе, сказал мужчина с кулаком. И Катя застыла. На самом деле Катя не испугалась кулака — в детстве отец часто бил ее за то, что она не такая, как нужно, не того роста, недостаточно умная, недостаточно красивая. И это выработало у нее привычку: если бьют, значит, за дело. Катя закрыла глаза.

И тогда Даша закричала: ОНА НЕ СВЕТА ОНА КАТЯ

Кулак замер на пол пути. Даша сказала: ты, сука, по понятиям сначала в глаза ей посмотри.

Катя завистливо вздохнула — сама она так и не научилась говорить с гопниками. Потом сняла темные очки, посмотрела в глаза мужчине, и он отвел взгляд и сказал: обознался. Он покачал головой. Улыбнулся Кате и подмигнул. И они с другом пошли дальше. Катя с Дашей тоже.

На ближайшей остановке Катя забралась в автобус и принялась считать красные машины. Раз красная машина. Все в порядке. Два красная машина. Все нормально. Три красная машина. Ничего не случилось. Четыре красная машина. Все хорошо.

Катя не хотела думать, с кем мужчина ее перепутал. Но думала.

Дома пахло ментоловым кентом. В пепельнице из окурков вырос ежик. Катя с мамой часто сидели так. Катя — с сигаретой наотмашь.

И мама — с задранным подбородком.

Может, совпадение?

Мамы дома не было. Ушла гулять, наверное, решила Катя. Или ее поймали те самые мужики.

Досчитав до десяти, Катя натянула джинсы и ветровку, утрамбовала в рюкзак вещи и книги и заказала такси до автовокзала. На зимних каникулах Катя решила не прилетать. И на следующих летних тоже.

По дороге в автовокзал пришло сообщение от мамы: Катька, все хорошо?

Катя быстро напечатала ответ: все хорошо, мама, — и убрала телефон подальше.

Они с мамой теряли связь постепенно. Сначала стали реже общаться из-за часовых поясов. Потом поругались одним ужасным февралем. А потом Катя эмигрировала в Ереван, и общие темы совсем растворились в кипении совершенно новой жизни. Жизни, которую Катя для себя никак не ожидала.

Теперь Катя пишет сметы в бесконечных экселях для того, чтобы помощь всегда поступала туда, где ее больше ждут. И варит кофе в маленьком эмигрантском кафе.

Она надеется, что в чужой стране, такой непохожей на ее родные морские берега, прошлое наконец-то отступит, освободит место для новых людей и чувств.

Но в весеннем Ереване Кате все еще снятся полынные моря. Катя пряталась в них, когда они играли с мальчиками в казаков-разбойников. Девочки против казаков, такая у них была игра. В конце мальчики их всегда догоняли и вели к углу дома — быть рабынями. Однажды Лешик нашел Катю посреди полынного моря и набросился. Не как разбойник, а как Костя.

Катя хочет злиться на Костю, но не может. Она теперь много думает о том, каково им с Юлей жилось одним. Дети не должны целыми днями ждать, пока мама вернется домой. И наблюдать за бесконечной очередью мужчин возле юбки их мамы. Вот к чему это приводит.

Катя помнит, что Костя ел яблоко целиком, вместе с хвостиком и косточками. Это выглядело ужасно невкусно. Сейчас Катя понимает, это просто потому, что у них в семье не было денег. Совсем. Колбасный суп, который варила Юля, был из кусочка колбасы и одного яйца. Мужчины, у которых Юля обшаривала карманы в поисках забытых пятихаток на вылазки в кафе, никогда не давали денег на быт и пропитание.

Они покупали их маме цветы и вино, а потом исчезали.

Юля с Костей тоже исчезли, став пещерным эхом где-то в глубинах Катиной груди. Вместе с ним внутри Кати поселилось одиночество, и оно всегда рядом, никогда не уходит: ни когда Катя целуется, ни когда Катя хорошо справляется с работой и ее хвалят всей командой, ни когда Катя танцует на винном фестивале, пьяная от праздничной эйфории. Одиночество как протекающий кран — капает гулко и беспощадно.

Вспоминает Юлю — как она отчаянно нуждалась в тепле и заботе, но стыдилась попросить и превращала невысказанные желания в игру. Например, садилась к Кате на колени и говорила: теперь играем в кто быстрее чмокнет в лоб. И все вокруг тут же напитывалось любовью: и жуткие железные двери подъездов, код от которых можно было угадать с трех попыток, и обломки качелей, потерпевших кораблекрушение, и старая круглая клумба, на месте которой однажды был фонтан. Даша кричала: а я?! — и тулилась в их с Юлей тесном пространстве. Когда они с девочками жались друг к другу, мир становился менее стремным.

Вспоминает Юлю, которая пи́сала с открытой дверью, чтобы видеть: девочки здесь, никуда не ушли. Будто их связь — это паутинка, которую можно разрубить, хлопнув дверью.

Вспоминает, как они с девочками отчаянно съедали по полпачки орбита, чтобы родители не учуяли перегар. А если не было жвачки, ели зубную пасту. Как поливали друг друга дезиками, чтобы пахнуть цитрусом, дыней, яблоком, а не парламентом. И родители не замечали, не задавали вопросов, спрашивали: ты хорошо погуляла? Для них смерть Кости была неожиданностью, молнией, которая ударила с ясного неба. Но Катя знала, как долго это в них нарастало, знала, что игра должна была рано или поздно вылиться во что-то ужасное.

Вспоминает истории эти Костины. Он с одной Катей ими и делился: как его гопали на районе, как к старшаку толпой отвели. Еще храбрился при Кате, мол, не стал идти в отмах, не зарядил ответочку. Фразы, мол, подбирал стратегически. Ничего у Кости не было, кроме мотика. И у Кати ничего не было.