Раз, два, три — замри - Аристова Ольга

Даже хватило на самый отстойный гараж по дороге к Рице. Дыра с тремя стенами, а не гараж. Но Костя его помыл, подкрутил, что-то где-то докупил, где-то что-то срастил. Получилось отличное стойло.

Костиной мамке все подруги говорили: ой, повезло тебе, Надя, с таким сыном! И богатырь, и самостоятельный! А наши швабры только о китайских нанках и думают, ветер в голове.

У Кости появилась традиция. Накатав достаточно кругов мимо Дворца культуры мореходов, «американского» коттеджного поселка и вечно привставшего «Буревестника», в народе именуемого хуем, он мчал на Рицу встречать закат. Исключением были только вечера, когда город вдруг схлопывался, как створки песчанки, и душил бесконечными бетонными стенами и заборами вдоль порта, и Костя гнал во Врангель, чтобы посидеть там на берегу и поглубже вдохнуть свободу. Свобода чувствовалась куда острее рядом с общаком.

И вот Костя мчит на Рицу, прижавшись к хребту кавасаки, как настоящий спидрейсер. С девочками Костя так не катается, разве что только с Катей. Косте нравится ее пугать, что-то в ее глазах вспыхивает такое космическое, огромное и жаркое, что у Кости сразу встает. Катя соглашается на покатушки редко и всегда просит Костю парковаться у самого нижнего дома на районе, чтобы родаки не запалили.

В этом доме до сих пор торчит из бока, как рукоятка от финки, задрипанный продуктовый под названием «Кристалл». Из продуктов там только дошик и прочая кукса[22], а еще подольский[23] и мазик. Зато на полках с алкашкой всегда аншлаг. Пиво так вообще каждый день новое, правда на вкус все одинаковое — как разбавленный водой спирт с примесью димедрола. От такого сразу блевать тянет.

Костя как-то зашел купить дошик, а продавщица ему: с каким вкусом будете?

Костя такой: да похер с каким, держите без сдачи.

Но продавщица не сдавалась: возьми, мол, еще пива, с лапшичкой вообще во!

Кате Костя в этом магазе покупал шоколадки и леденцы на палочке. Сосалки. Потом следил, чтобы она весь чупа-чупс при нем высосала. Кок говорил, что вьетнамские проститутки маленькие, как дети. Костя представлял, что они маленькие, как Катя.

Костя ходит в тот же бассейн, что и Катя, только он плавает с тренером и на время, а Катя так, барахтается от бортика до бортика. В спорт Катю не взяли, дыхалка слабая. Косте нравится смотреть, как Катя затравленно замирает, когда видит Костю, как поправляет купальник на худой груди. Катя похожа на бурундучка, которого Костя нашел по дороге на Китайский безвольно висящим на решетчатой дачной ограде. Его маленькое тельце повисло на Костиных руках точь-в-точь как Катино в ту ночь, когда Костя не удержался. Потом ждал — вот сейчас бомбанет. Или нет — вот сейчас. Но ничего не происходило. Не звонила Катина мама. Не пришел ее отец, чтобы начистить Косте морду. Даже Юлька на следующее утро прошмыгнула на кухню варить колбасный суп как ни в чем не бывало. Катя же превратилась в рыбу, каких Костя навидался в море. Вытянешь невод, а там сотни таких Кать — глаза мокрые, рот беззвучно открывается, кажется, дай им человеческие связки, и они тут же заголосят, пробуравят словами-ножичками тебя до позвоночника. Хорошо, что Катя молчит, хорошая девочка.

Девочки — они для этого и нужны. Такая у них природа.

На Рице гуляют пары. Вдвоем, втроем — с ребенком или собакой: кто-то расстелил полотенца на серой, как пепел, гальке, кто-то бросает ее в волны, соревнуясь количеством блинчиков. Костя снимает шлем, и его слизистую тут же обжигает йодом. Кровью на лабораторном стекле растекается по небу закат, а под ним точит свое золотое жало роящееся мелкими волнами море.

Море, которое вытягивает Костино дыхание и врывается в легкие ветром, прохладным, как пар над лотками с мороженым.

Обратный путь всегда короче. Пыльная дорога огибает акульи ряды гаражей, быстро бежит мимо кладбища и утыкается в стойло цвета ржавчины. Костя на прощание гладит мускулистую спину мотика, скоро он соберет свои скромные пожитки, старенький дэнди и пару трусов и укатит во Владик, а там, может, и в кругосветку сгоняет.

Позырит наконец-то на разноцветных проституток, закорешится с пиратами, засветится на телике. Костя каждым сантиметром кожи ощущает, что жизнь длинна и полна наслаждений.

Дорога домой лежит мимо остановки, на которой к Косте подплывают двое в спортивках и туфлях.

— Есть закурить?

— Не, пацаны, не курю. На спорте.

— А че по бабкам? В наличии?

— А тебе зачем?

— Для себя интересуюсь.

— Я тебя не знаю.

— Э, тебе че, в падлу с пацанами побазарить?

— Пацаны, да я бы вообще только с радостью, но дома мамка с температурой лежит.

— А, без базара. Давай, братан.

— Ваше от души, пацаны. Бывайте.

Костя че-то где-то поспрашивал, научился откусываться так, чтобы целым уходить. Типа, говоришь «поинтересоваться», а не «спросить», не быкуешь, к старшим не примазываешься. А че, пацаны тоже люди, если к ним по-людски, нормально будет. Костя даже жалеет, что раньше эту тему не выкупил. Тогда бы его не ставили жестко на счетчик, типа, носи каждый день деньги пацанам, иначе снова толпой отпиздят.

А теперь Костя даже мобилу с собой таскает. Знает, что не уведут. Не лох больше. Он теперь в курсах за правила игры, в которой выигрывает тот, кто мобилу на словах отработает.

Дома Костя скидывает в коридоре шлем, перчатки, пыльную куртку. Сразу идет в зал, валится на диван. Там уже сидит Юлька, она тут же прижимается к дальней стенке дивана, начинает канючить, типа, че ты, блин, хоть бы ноги помыл, я тут вообще-то смотрела.

— Да че ты смотрела? Певунов своих безголосых? Да ты пизже них под фанеру попрыгаешь, если захочешь. Давай, попрыгай, оп, оп. Че не прыгаешь? Не хочешь? Ну ладно, больно надо.

Юлька смотрит на Костю диким зверьком, еще немного — и сорвется с дивана в ванную, запрется и будет кричать, мол, Костя, иди на хуй, вали отсюда, Костя. Костя и так скоро свалит, оставит малую с ее ногами от ушей от других ухажеров отбиваться. Катя, конечно, топ, но Юлька тоже дергает Костю за ниточки в животе, ведет рукой против шерсти. Его темнокожая сестра и не сестра одновременно. Сладкая, как шоколад. Горькая, как какао-порошок. Засосы на ее коже не краснеют, а становятся синими, как синяки от маленьких кулачков.

Если бы не голубые мамины глаза, была бы совсем чужой.

Юлька чует, что Костя снова думает про нее всякое. Догадливая пиздючка. Срывается с места, но Костя быстрее, ловит ее за левую ногу, дергает. Юлька падает на пол, а Костя прыгает сверху, как в мире животных. Когда он уедет, Юлька перестанет быть его сестрой и будет можно. А может, можно уже сейчас?

Юлька — арабские ночи. Юлька — черные мурашки, как кожа морского огурца. Юлька — темный омут. Костя думает: и завтра сразу уеду, не буду ждать, — и тянется к резинке Юлькиных домашних лосин.

Юлька вырывается, лягается и бьет кулаками, будто по-настоящему, и Костя все пытается поймать обе ее руки в свою, но правая все время изгибается и ускользает, как змея, как дорога из-под колес. Ее колени вот-вот ударят Костю туда, где уже горячо и тесно, и он отвлекается, чтобы придавить ее ноги своими, обхватить и обездвижить, как кальмар добычу.

Когда Костя придавливает своим весом Юлькины колени, она кричит как раненая кошка. Резкий колющий вой. Резкое колющее движение. И Костя ощущает, как ему в шею входит что-то твердое и чужое. Что-то большое, как магазин в торце нижнего дома. Из дверей магазина идет кровь. Из Костиного рта тоже идет кровь.

Костя отпускает Юлю, трогает — по самую рукоять, падла. Тянется к Юле, но та отодвигается подальше, смотрит ошалело, но и победно тоже. А Костю уже качает на волнах шторма, и он проваливается глубоко в морскую жуть, где кружат акулы и рыбы-мечи. Делает последний вдох и становится пеной морской.

У Лехи была мечта — купить себе «Селику», как у того парня, который разложился на трассе. Он долго копил и купил в итоге другую тачку — старый «Скайлайн». Когда первый раз на ней летел по серпантину до Южного, вспомнил того парня и притормозил. В следующий раз — нет.