Мои женщины - Иван Антонович Ефремов
Я прижал трусы к животу, ещё влажному от нас обоих, и поспешил в свою комнату, решив про себя, что я никогда больше не то что приду к Жеке, но и не посмотрю на неё от стыда. Завтра утром мне нельзя будет показаться людям — все увидят, какой я падший.
Уснул я, однако, мгновенно, но проснулся с тем же гнетущим чувством стыда и преступления против какого-то неизвестного божества, может быть, самой Красоты. Действительно, сначала мне казалось, что все поглядывают знающе и осуждают, будто на лбу у меня написано моё падение. А потом я как-то забыл об этом, однако, вернувшись домой, старался не встретиться с Жекой в квартире. Она не зашла ко мне, и так наступил вечер. Я слышал стук её каблучков по пути на кухню, затем всё стихло. Я улёгся в постель, почему-то чутко прислушиваясь, и вдруг снова начала дрожать внутри могучая тяга к Жеке, опять переливчатой сетью ощущения необычайного и радостного стало стягиваться сознание. Мои терзания и стыд показались мелкими, смешными перед тайной женщины, перед невероятно сильными ощущениями, проникавшими в самую глубину моего существа от одного лишь прикосновения, поцелуя, изгиба гладкого и нежного тела.
Все решения больше никогда не переступить заветного порога рассыпались прахом, и я, как хищник в ночи, прокрался к двери Жеки и нажал ручку. Незапертая дверь отворилась, как и вчера, беззвучно. Прикрыв дверь, я замер, колеблясь, запирать или не запирать.
Жека негромко, но и не шёпотом сказала:
— Милый, иди.
Впервые женщина назвала меня так, вкладывая в это слово тот нежный оттенок призыва и ласки, с каким обращаются к возлюбленному. Снова красочная сеть удивительных чувств накрыла меня с головой, и, как во сне, я приблизился к постели. И снова Жека отбросила одеяло и сильно привлекла меня к себе. Некоторое время мы лежали без слов и движенья, просто льня тело к телу. Потом, в поцелуях и жарком шёпоте, Жека раскрыла мне объятия своих стройных ног, и я уже знал, чего ожидать. Хотя вместе с концом снова явилось ощущенье падения, чего-то недостойно обрывающего великолепную сказку женского тела, желания, очарования, на этот раз я не ушёл, и Жека не отпустила меня. Скоро начался второй раз, за ним и третий — я ещё не умел многого и не вошёл в свою способность подолгу продолжать сочетание. Но этот второй вечер, вернее, почти вся ночь открыла собою целый ряд ночей, когда я всё больше и больше учился «быть мужчиной» — ненавистное мне слово. Прежде всего — быть активным участником страсти, используя свой член для то медленных, то быстрых и резких движений. Играть в очаровательную любовную игру поцелуев и объятий, наслаждаясь всей гибкостью, нежностью и красотой женского тела. Не быть животным, стремящимся избавиться как можно скорее от тёмной и непонятной власти желания, а человеком, для которого желание — лишь побудительная причина к наслаждению красотой и тайной двойного сочетания.
Жека очень быстро приходила в экстаз. Её йони становилась влажной и после одного-двух раз как бы растоплялась в жаре страсти, становилась горячей, нежной и глубокой и как бы втягивала меня в самую глубь, податливо уступая каждому порыву. Я не знал, что это — скорее особенность, чем правило, и понял это только позже, с другими возлюбленными, тугие йони которых делались всё туже и неуступчивее с каждым разом, может быть, усиливая наслаждение, но и заставляя их вскрикивать и стонать в последние разы не меньше, чем сначала.
Жека не вскрикивала — вероятно, я и не был достаточно силён для полного соответствия её страсти. Она только часто дышала, а в моменты особенного наслаждения слабо стонала, полувздохом-полустоном.
Но всё это пришло потом, а пока я пробыл у неё до рассвета, и она стала моей несколько раз — ещё неумелых, но всё более сильных.
И я вернулся к себе уже без чувства падения и оскорбления мечты, хотя по-прежнему в душе жила ещё глубокая утрата того, что, казалось, должно было притти от женщины, наполнить меня счастьем и светом и резко переменить всю жизнь. С каждым разом это чувство несбывшейся легенды утрачивалось, мельчало и наконец отошло совсем.
Вдвоём в опустелой квартире... У нас с Жекой начался настоящий медовый месяц, даже два, потому что жильцы начали собираться лишь к осени с дач и летних поездок. Днём я ходил на работу (временная работа по разборке какого-то архива торгового мореплавания). Жека не соглашалась приходить ко мне или пускать меня к себе днём, — только ночью, только в темноте, и, хотя ночи стали белыми, она задёргивала шторы (и всё равно было достаточно светло). Я уже не ожидал, что мне вот-вот откроется нечто неслыханно прекрасное (очевидно, идеальное состояние человека было бы именно в момент такого взлёта первой страсти), несказанно великолепное. Но постепенно всё великолепнее становилось наслаждение страстью, ароматом, поцелуями и всем слиянием обоих юных (ибо и Жеке-то было всего двадцать три — двадцать четыре года, хоть и казалась она мне уже «дамой») тел. Ушло навсегда колдовство сказочных ожиданий, пришло живое и пламенное колдовство подлинной страсти.
Жека многого сама не умела, но меня она не стыдилась и, уча, училась сама. И наконец, когда я научился замедлению и размеренности полных движений моего линга (Жеке особенно нравилось то, что я подвергся операции обрезания — это было модно в десятых годах нашего века: ей казалось, что так сильнее действует на неё мой член) и начала проявляться природная половая сила долгого сочетания, Жека однажды вдруг со вскриками стала неистово извиваться, закидывая ноги. Я ещё не знал, что так у ней выражается полный оргазм, и даже чуть встревожился. Но она через минуту, лёжа с пылающими, как никогда ещё, щеками, шептала мне, что из-за меня многие женщины будут плакать.
Два месяца промелькнули очень быстро, и, когда вернулись соседи по квартире, приехал и Жекин муж, наши встречи приняли редкий, но ещё более обострённый опасностью характер.
Жека достала где-то японский альбом с разными позами, но тут выяснилось, что она так же, как и я, многого не умеет. Например, ей очень хотелось отдаваться, сидя на мне верхом, но
