Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

Я учился в школе и плюс к тому сдавал за мореходные классы и, хотя был влюблён в сестру своего одноклассника

Настю Малышеву, учившуюся в параллельном классе, маленькую, очень пышногрудую брюнетку с яркими синими глазами, — это была влюблённость детская, дальше одного-двух поцелуев на школьных вечеринках не пошедшая.

Чтобы быть кратким, не буду рассказывать о том, что было раньше, но поздней весной 1923 года случилось так, что мы остались одни в квартире. Муж Жеки, гораздо старше её, постоянно бывал в командировках, а остальное население квартиры поехало на дачу или в отпуск, не помню, но мы были из всего населения вдвоём. Моя большая комната в конце изогнутого коридора, в самой глубине квартиры, примыкала к ванной.

Я сидел за книжкой, когда Жека постучала ко мне и сказала, что испортился кран и не могу ли я что-нибудь сделать (уже тогда я слыл в квартире умелым механиком). Я пришёл с клещами в жаркую, нагретую колонкой (дровяной) ванную и в мгновение ока подвинтил пропускавший воду сальник. Жека в тонком халатике рассмеялась:

— Как просто, это и я смогла бы сделать!

— Может быть, — усмехнулся я, — теперь, когда всё уже сделано.

— Дай клещи! — вскричала она. — Я откручу и закручу снова.

— Зачем?

— Чтобы доказать тебе! Дай сюда!

Она стала отнимать инструмент, я поднял руки, чтобы она не смогла достать, но Жека продолжала возиться, потянулась высоко ко мне. Её халатик распахнулся, и нагое тело коснулось меня (я из-за тёплой летней ночи был всего лишь в трусиках), её груди прижались к моей обнажённой груди. Что-то необычайное, кружащее голову, случилось со мной. Клещи упали на пол, а я крепко прижал Жеку к себе, инстинктивно склонившись к её лицу. Она тоже вдруг изменилась. Закрыв глаза, она прильнула ко мне животом, и треугольник чёрных волос впервые в жизни прикоснулся к моему члену. Губы наши впились друг в друга, и поцелуй показался мне бесконечно глубоким — как в опьяняющую глубину, но на мгновение, в которое перестало биться сердце. Жека вырвалась, задыхаясь, запахнула халатик и долго смотрела пристально и, как мне показалось, с укором. Потом, вдруг не стесняясь наготы, обняла меня за шею, шепнула:

— Я думала, ты мальчик, ребёнок, а ты, оказывается, уже мужчина! — поцеловала рывком и оттолкнула — иди, иди...

Мне почему-то стало очень стыдно слова «мужчина», я и до сих пор не люблю слов, оканчивающихся на «-щина», может быть, из-за грубости звучания. А тогда это «мужчина» очень резануло меня, и я как свалился с небес на землю, и ушёл в свою комнату, где улёгся в постель, долго стараясь сдержать колотившееся сердце и нервное напряжение. Может быть, я бессознательно ожидал, что Жека, приняв ванну, вдруг войдёт ко мне, и тогда произойдёт нечто совсем невероятное и неиспытанное.

Судьба не принесла мне этого дара, а заставила, как всё в моей жизни, взять его. Давно утихла возня Жеки в ванной, она ушла к себе, летняя ночь была тиха в пустой квартире...

Внезапно я перестал колебаться. Я решил сам пойти к Жеке. Однако, по тем моим летам, мне казалось ужасным позором, если я приду, а дверь будет заперта и меня, мальчишку, вовсе никто и не ждёт, а только чтобы посмеяться над незрелым щенком был этот многозначительный взгляд и жаркое объятие. Я подумал, что, подойдя к её двери, я только попробую ручку.

В тогдашних петроградских квартирах везде были медные ручки с защёлками, и, чтобы открыть незапертую дверь, надо было нажать на ручку вниз. Неслышно я покрался к двери Жеки, послушал — ни звука. Медленно, медленно я нажал на ручку, и дверь бесшумно раскрылась. В неполной летней темноте я разглядел Жеку, лежавшую на кровати под лёгким одеялом. Затаив дыхание, но с бешено бьющимся сердцем я сделал два шага вперёд. Жека приподняла чёрную голову и прошептала, как бы опасаясь разбудить кого-нибудь:

— Запри дверь.

Всё дальнейшее произошло как в тумане. Я запер дверь на ключ и едва подошёл к кровати, как Жека отбросила одеяло. Я на секунду замер при виде её наготы, но она приподнялась, притянула к себе за руку, и я оказался с ней рядом, крепко обвитый душистыми руками. Трудно, а вернее, и невозможно вспомнить последовательность происшедшего. Впервые я почувствовал под собой женское тело одновременно с кружившими голову поцелуями. Почувствовал, как лёгкими изгибистыми движениями оно как бы вливается в моё, становясь всё ближе, всё прекраснее и всё желаннее. Я не запомнил даже, какое впечатление было у меня от форм тела, разве что груди, неописуемо нежные, упругие, но и не очень твёрдые, волшебной формы, с маленькими сосками, которые Жека заставила меня поцеловать по очереди. В целом же всё было как сияние волшебного ощущения какого-то единения со всем миром, чувство многогранной и всесторонней теплоты, нежности и счастья, какого я никогда в жизни не испытывал, в особенности в моей не очень лёгкой и не очень-то нежной юности. Мне показалось на миг, что, может быть, так умирают, и вовсе не страшно, пусть больше ничего не будет, этого достаточно на всю жизнь.

Пожалуй, я не воспринял даже тело Жеки, как-то особенное и странное, каким я запомнил хорошо, навсегда, во всех подробностях тело моей юной гувернантки в Бердянске в 1916 году, которая приходила ко мне ночью нагая, чтобы я целовал её груди, плечи, живот и бёдра. Я не помню её имени и даже лица, кроме того, что она была очень юной и свежей, но прекрасное её тело — она была великолепного, крепкого сложения — с гладкой бархатистой кожей в 18 лет (ей столько и было!) осталось накрепко врезанным в мою память и впоследствии очень помогло в правильном восприятии женской красоты.

А Жека мне показалась скорее сотканной из чего-то неземного, пламенного, удивительно нежного... пока, пока, крепко обвитый её ногами, я не почувствовал, что вхожу в неё, в горячую и влажную глубину её женского существа, и это — предельно напряжённо, привлекательно и чудесно... всего несколько мгновений показалось мне так, а затем естественный конец, под громкий вздох Жеки, сбросил меня с неба на землю.

Почему-то сразу стало очень стыдно. Всё кончилось как-то чудовищно не так, как нужно, и я, как в чём-то испачканный, отпрянул от Жеки. Угасло очарование, исчезло волшебство, осталась горечь