Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский
Иногда портной просил Гошку сходить на Селенские исады за харчами. Мальчик приносил лаваш, кружок чайной колбасы или большой кусок «собачьей радости». Так здесь называли сочные, вкусно пахнувшие пироги с начинкой из ливера, а то и косушку.
Выпив, Мишель становился разговорчив. Он смотрел с подозрительным сожалением и вздыхал:
— Эх, цветок окраин, кто ты есть?
— Я Гошка Потехин. Осенью я пойду в школу. Я уже умею писать сорок букв и считать до семнадцати и обратно.
Портной беззвучно смеялся:
— Эх ты, сероглазочка! Нива ты, не ведающая, чем тебя засеют. В школе тебя обучат грамотности и покорности. Знание — сила, скажут тебе. И обманут тебя, рыжика, уведут от истины надолго, если не навсегда... Золото, деточка! Золото! Вот сила, перед которой бессильны все другие силы мира! Знания — интересная безделушка, но они куда как лучше в золотой оправе. А тебя, дурашку, новые менторы и наставники станут учить презрению к собственности. Фи, какая все это глупость!
Гошке становилось скучно от этих разговоров, и он спрашивал:
— А вы еще будете петь про пса-собаку?
— Про пса Дугласа?
— Да.
— А откуда ты знаешь песенку про пса Дугласа?
— А вы ее уже пели. Я помню: «...Умирая, вы о нас забыли. Перед смертью попрощаться не пришли...»
— Память! У тебя память, дитя. Память — это товар. Я редко это пою.
Пел портной иногда действительно странно. Почти не раскрывая рта, он мычал незнакомые мелодии или насвистывал их, лишь изредка произнося несколько слов. Свистел он артистически, одновременно подражая множеству звуков, порой очень неожиданных: скрипу дверей, звону колокольчиков или завыванию ветра.
— А ну-ка! Пухляночка, давай проверим твою память.
Мишель закрыл глаза и начал насвистывать что-то грустное. Потом в печальную мелодию вплелись высокие и тревожные нотки, и уже не свист, а завывание ветра услышал мальчик. Мела поземка, и даже вроде полозья саней поскрипывали рядом. Изобразив эту увертюру, портной вдруг приоткрыл один глаз и, прицелившись зрачком в Гошку, сиплым, но не потерявшим былой красы голосом пропел: «Тихо подъехал извозчик к парадному, снегом следы замело...» И схватил его за руку: «Слушай...» Он вдруг зацокал языком, подражая стуку копыт, лихо, по-ямщицки понукая лошадей: «Слушай. А как дальше? Какие дальше слова?» И Гошка, не раздумывая, выпалил:
— «Где-то в санях под медвежьею шкурою желтый стоял чемодан...»
— Правильно, мамина печаль. Желтый. «Каждый невольно дрожащей рукой щупал холодный наган».
— Еще я знаю, — бодро известил Гошка, — новую песню: «Взвейтесь кострами, синие ночи, мы пионеры — дети рабочих...»
Портной поморщился:
— Фи, какая чепуха! Это гадко, детка. Этому вас учит на детской площадке Физка-активистка? Да? И как там еще? Семка первый был на улице злодей, бил котят, кутят и маленьких детей. Потом Семка раскаялся, утер сопли и пошел учиться в ФЗО? Приходи ко мне, рыжик. Мы будем считать до ста и больше. Я научу тебя все видеть и все запоминать. Мгновенно. Ты станешь живым фотоаппаратом. Ты хочешь стать им?
— Не знаю, — вздохнул Гошка. — Я хочу стать амбалом, как дядя Макар, Тараскин отец.
Гошка убегал играть во двор, а портной смотрел ему вслед и смеялся. Он даже вытирал слезы и шептал про себя: «Он хочет стать амбалом. Вот вам их воспитание. Кто был никем, тот стал ничем. Похвально, дитя! Похвально...»
ИГРА БОЙСКАУТОВ
1
Существует банальный речевой штамп, заключенный в выражении: «Слепые силы судьбы». Никто не поручится в достоверности этих слов. Скорее слепы мы, а эти самые окаянные силы знают, что делают. Недаром замечено, что точка пересечения двух рядов закономерности есть случайность. Так или иначе, судьбе было угодно свести в бильярдной пана Мишеля и инженера Босняцкого. Первый отнюдь не был обрадован этой встречей, второй, оставаясь внешне равнодушным, проявил некоторое любопытство, угадывая в безногом человеке былого красавца. Оба, продолжая за разными столами игру, делали вид, что не узнали друг друга, до тех пор пока Босняцкий не пошел на сближение.
— Здравствуй, Мишель! Я очень рад тебя видеть, — смутившись малость, сказал Босняцкий, — очень рад видеть...
— Надеюсь, Стива, ты при этом не добавишь — видеть целым и невредимым? От меня осталась только половина.
Босняцкий, который уже справился со своим смущением и сменил мину, улыбнулся и ответил твердо:
— От нас всех осталось только по половине, Мишель. Я благодарю бога, что ты сохранил ее лучшую часть.
— Было не до выбора, — так же недоброжелательно ответил Мишель. — Про меня не скажешь как про тебя: «Он благополучно унес свои ноги». Унося голову, я поплатился ногами.
— При попытке к бегству? — участливо осведомился Босняцкий.
— Почему при попытке? При отчаянном и успешном побеге. Иначе мы бы не беседовали здесь с тобой спустя такое большое время...
Несколько забегая вперед, поясним, что в отличие от пана Мишеля, промышлявшего крупными мошенничествами, Босняцкий был просто игроком. Игра была для него не пагубной страстью, а хорошо и спокойно усвоенной профессией.
В свое время, почитывая на лекциях не относящуюся к курсу литературу вроде «Предмета чистой математики», сочиненного партикулярным учителем Ефимом Войтяховским, латинскую грамматику Цуммита и прочую чепуху, он подчеркнет в «Лечебнике и травнике» преподобного Матвея: «Цветущий юноша, едва коснувшись тлетворного мраза, внезапно увядает, ибо, предаваясь страсти или пороку, он истощает свои силы». Подчеркнет и усмехнется, потому что еще юношей-студентом, прикоснувшись к пороку, он, Стива, отнюдь не увял, а набрался сил. Начав по маленькой с игры в польский банчок, он детально и в совершенстве изучил и другие карточные игры: фараона, ландскнехта, макао, сутолку, очко и даже «девятый вал».
Разглядывая пана Мишеля, Босняцкий сказал:
— Жаль, что теперь ты не можешь играть на бильярде, как бывало...
— Для бильярда нужны руки, — самодовольно усмехнулся Мишель, — теперь я играю лучше, чем играл когда-то. Порой я даже скрываю это. Теперь я не рискую, не горячусь, как прежде, и поэтому всегда выигрываю. Всегда и у кого потребуется, во всяком случае у всех, кто населяет эту маленькую восточную Пальмиру. Тебя я обыграю одной рукой, передвинув только два раза высокий табурет, на котором буду сидеть, а может быть, закончу партию,
