Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский
«Никто еще дважды не вступал в одну и ту же реку».
...А было это все так. Дело шло к буре. Гошка притих, забравшись на широченную бабкину кровать с огромными, как чувалы, подушками, и про себя смекал: «Нет, здесь пустячками и увещеваниями не отделаешься». Не было в ту пору в школах дневников, они еще считались наследием проклятой царской гимназии, и вместо них был «табель успеваемости, посещаемости и трудовой активности». С активностью-то в этом табеле дело обстояло сносно, с посещаемостью — так себе, а вот с успеваемостью...
Мама уж и не плакала, а просто сидела молча, обреченно свесив руки, и малость подмоченный ее слезами табель лежал рядом, на столе. Молчала мама. А Гошка страдал за нее. Ну, не так уж чтобы невыносимо страдал, но вполне искренне и даже соглашался с бабкой, которая воинственно гремела на кухонке ухватами и сковородниками. Время от времени она заглядывала в горницу и, утирая жаркое, раскрасневшееся у печного свода лицо, наставляла дочь:
— Три, три глаза-то. Не ты, а он их, бесстыжий, глаза-то тереть должен. Пороть следует, а не ладошкой шлепать. Кажный день, лучше к вечеру, чтобы знал свой час. А по субботам ко мне его, галмана, басаргу бесстыжего, приводи. Зотиха своим двум задает выволочку супонью сыромятной, она и с третьим управится. Ей нет ништо — баба здоровая. Небось цельную неделю смирные ходят и руками не блудничают, потому как руки заняты — за зады только и держатся.
Мать все так же молчала, а Гошка прикидывал в уме, как это суровая и немногословная резалка с Пролетарской ватаги Зотиха порет супонью своих Володьку и Женьку. Женька, старший, был уже не меньше матери ростом. «Нет, она и со мной тоже управится, — решил Гошка, — еще как управится».
— Ведь это же грозит тем, что тебя оставят на второй год, — сказала мама, — а то и вообще из школы выгонят, куда я тебя тогда дену?
— Отдашь учеником в местный оркестр, — здесь же нашелся Гошка, — ученикам форму дают и сапожки тоже, поговори с Николаем Владимировичем, он и возьмет меня учеником оркестра...
— Господи, да есть ли хоть проблески ума в твоей башке, — мама опять всхлипнула. — Лебединский — врач, а не капельмейстер. Почему ты не мог решить задачку? Ты что, умственно отсталый?
— Я их ненавижу! — сказал Гошка так убедительно, что мама даже вздрогнула.
— Кого ненавидишь?
— Все цифры. Они все дохлые. Когда буквы сложишь, слово получается, его понять можно, а цифры, сколько ни складывай, все равно цифры получаются. В них смысла нет.
— Прекрати свою дурацкую философию, я ее уже слышала. Не понимаешь, вызубри, как болван. Но учительница говорит, что ты все отлично понимаешь, но ты упрямый, как дороновский бык Михей.
— Какой бык?
— Прекрати. Кем ты станешь, когда вырастешь? Трубачом, голубятником? Я же не могу бросить работу и сидеть с тобой, с тупицей несчастным.
Гошка покосился на мать, но не удержался и спросил:
— А почему ты к любому слову «несчастный» прибавляешь? Разве счастливые тупицы бывают?
Здесь в диалог вмешалась бабка. Управившись с чугунами и горшками, она сняла фартук и, ловко увалив Гошку поперек перины, так нахлестала фартуком, что и Зотиха с супонью не понадобилась.
Теперь плакали трое и все по разным причинам: мать — от обиды, бабка — от обиды за мать, а Гошка — от обиды на ненавистную математику...
Именно эту паузу и нарушил своим вторжением дядюшка. Был он малость под хмельком, смотрел на бабьё весело, и попахивало от его спецовки свежим размолом опилок, горьковатым настоем корья, смолистыми горбылями, которые отваливает железная суставчатая лапа.
— Это что за рев?
— Вот они меня, — кинулся племянничек к дяде. — Ты три класса кончил, и хватит с тебя, да? Возьми меня к себе на лесотаску. Я таскалем работать буду...
— Таскалем-то, дурачок, таскать надо. На плече, на подушке. Таскалю надо силу иметь кряжевую, а ты еще тощий и мал пока.
— Ну, коногоном возьми. Сережка же Тихонов работал коногоном, а я хуже?
— Я ему дам коногона, — тут же запричитала бабка, — я ему дам. Вот он, коногон, вот таскаль! Вот он и крючник, и рамщик, и выдвиженец чертов! Его ли отец не порол, его ли не учили, орясину, его ли в школу не вели... — И тот же фартук заходил по дядюшкиной спине.
— Мать! Шурка! Да вы что, сдурели, что ли? Вы что на него накинулись, ему же не двадцать лет. Идем, Георгий, ну их! Пусть ревут.
— Ты гляди на него! — еще пуще взвилась бабушка. — Это он в Курочкину пивную навострился и мальчишку за собой забуксировал. Шурка, ты куда глядишь? Они там надробят дробей-то...
После небольшого семейного совета за ужином судьба Гошки была решена. Поди-ка теперь вспомни, кто первым высказал благую мысль о том, что спасая мальчишку от улицы, от купания в Горячке, от малярии, от всего милого окружения, следует его отправить в поездку с дядей Сережей. Гошка нахохлился и замер от предвкушения новой беды. Рушились все надежды на лето. Гибли замыслы и планы, мечты и затеи: уплывала куда-то Ибрайкина конюшня, походы на Три Протоки за тутником[10], вместо заманчивой черноморской Анапы, обещанной Ниной Петровной, на горизонте замаячили какие-то противные плоты, на которых ему следовало плыть очень долго под присмотром дяди Сережи.
Сложный был тот семейный совет. Все слова какие-то нехорошие произносились: «Избегается за лето», «Опять со шпаной свяжется», «Задание на лето», «Переэкзаменовка» — тошно слушать такие слова. И другие слова, заманчивые, произносились: «Слобода Мстера», «От Налескина до Доронова и двух верст нет», «А Калиты-то сразу за оврагом», «Да уж как-никак, а молоко-то свое», «Осподи, прости и помилуй, да хоть чамры-то, пылищи-то, жары-то преисподней не будет».
Решено. Везут Гошку в какую-то деревню Дороново, а потом в Козьмодемьянск, откуда дядя Сережа погонит плоты до самого дома.
Неужели сам погонит? А чем? Кнутом, что ли?
Запомнилась заключительная дядюшкина фраза:
— Ну и что, как накладно-то? На билеты я вам наберу, на второй класс. А тама Шурка в колхозе подработает. Муки-то у их сроду не давали. Может, горохом отоварят, а, может, и деньгами отжалуют — на обратный билет.
А еще через неделю Гошка только что и думал
