Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский
Как знать? Как знать? Еще целых сорок лет до загаданного срока осталось.
Барахлишко Гошкино сердобольные бабы-резалки сложили в зюзьгу и прямо с плота отмыли и прополоскали его. Потом отжали насухо, но просохнуть ему было некогда. И, сгорая от стыда, Гошка появился перед лицом всего отряда и Вениамина Павловича в одних трусах, в парусиновых туфлях, чавкающих от воды, и с остальным одеянием под мышкой.
Слава богу и директору, что он отказался от излишней рабсилы и девчонок при потехинском сраме не присутствовало. Вениамин Павлович, презрительно осмотрев новоявленного с ног до головы, решительно сказал:
— Все идут в тир стрелять по мишеням, а он... Он, Потехин, пусть сушит штаны над керосинкой и запоминает, как пагубно отрываться от дружного коллектива.
Дружный коллектив несколько минут всласть издевался над потерпевшим. Спрашивал: «Не пересоленная ли икра, не забило ли ей уши и ноздри и не хочет ли он попить после такой закуски?» И когда весь отряд шел обратно, дружно распевая только что открытую старшим вожатым новинку «Возьмем винтовки новые, на штык флажки и с песнею веселою пойдем в кружки», Потехин шел в последнем ряду в мокрых штанах и молчал. Он вспоминал, как маячил перед его носом вобельный кутырь, как хохотали бабы-резалки, стягивая с него бельишко, и почему он вдруг лишился голоса.
Отряд сменил песню и завел старую: «Красный барабанщик, юный барабанщик крепко спал. Вдруг проснулся, перевернулся...» И Гошка, для проверки голоса, тоже подтянул со всеми вместе: «...всех фашистов разогнал!» И, очевидно, именно в это время все фашисты помертвели от страха.
ЧАЙНЫЙ ПЛЕС
1
Для всех, кто родился на берегах больших или малых рек, река входит в сознание непроизвольно. Это уже потом мы ее помним или забываем, любим или нет, а тогда — давно, когда просыпалось понимание окружающего нас мира, — она просто была: вот она — река. Тем, кто родился на берегу моря, такой же естественной принадлежностью бытия будет извечный шум волн. Это мы входим в мир, в явь, в жизнь и начинаем видеть и понимать их, а они — бытие, явь — были задолго до нас.
Конечно же, Гошка с недоверием слушал бабушку, которая рассказывала ему о том, какие леса растут у реки Клязьмы, на Владимирщине, на ее родине.
— И там деревьев больше, чем в Братском саду? — спрашивал он с подозрительностью. — И за каждым деревом медведь сидит?
— Чего? — недоумевала бабушка. — Пошто здесь сад? Я тебе про лес говорю. А медведь-то один-единственный и был. Я его еще девчонкой видела, когда из Осинок в Ставрово шла, да и заблудилась.
— А в лесу, что ли, деревьев больше, чем в Покровской роще?
— Больше.
— А зато в Болдинском лесу их больше.
— Да Болдинский-то ништо это лес? В нем и дерева-то не лесные — верба да ветла, да комарье проклятое.
Гошка пытался представить себе очень много деревьев, стоящих рядом друг с другом, скучных и одинаковых, как столбы с проводами, и такой лес совсем даже не манил его. Однако какое-то смутное воспоминание беспокоило его душонку. Совсем маленького его увозили из города, спасая от холеры, в деревушку Щеголи под Тетюшами, и словно какой-то волнующий шум листвы доносился до него, прохладное дыхание леса щекотало его щеки. Он зажмуривал глаза и изо всех сил пытался представить себе сосновый бор, но вместо этого представлялась всякая чепуха.
Как и всех, кто родился в городе, город успел ограбить Гошку еще до рождения. Он тоже явь и бытие — город. Когда вся земля превратится в один сплошной и рычащий моторами город, люди, наверное, поймут эту страшную явь с ее сомнительными преимуществами, удобствами и благами. Собственно, и сама Волга вошла в его детскую память, в понимание его сопричастности к великому миру естества скорее не шириной и удалью половодья, не песчаными островами, не густыми, синеющими лесными далями Заволжья, а базарным шумом пристаней, сваями у берега, торчавшими из воды, как остатки гнилых зубов; не лесом, а плотами и лесотаской; не круговертью майданов с их карусельным течением, а замусоренными берегами, арбузными корками и их говяжьей краснотой среди мазута; не плеском речной волны на золотом песке, а пароходными гудками и криками грузчиков.
И все же Волга была заманчива даже в черте города. Как страшно было понимать ее силу и мощь во время ледохода, как удивляла и будила она фантазию в дни большой прибыли воды или ее убыли в межень. То пароходы стояли вровень с береговым причалом, то проваливались вниз, и туда, к пароходным пролетам, спускались гибкие наклонные трапы. Как боязно было мальчишкам постарше заплывать на середину реки и, задыхаясь, возвращаться обратно, рискуя угодить под плицы пароходных колес. Еще не понимая огромной протяженности реки, ее ширины, не зная, где она зародилась и где кончается, Гошкины сверстники плюхались с бельевого плота в воду и пытались соразмерить свои силенки, по-собачьи бултыхаясь у берега, а то и пытаясь догнать старших.
В ту пору не было мостов через Волгу у города, и жизнь, которая постоянно кипела у паромных переправ, была тоже принадлежностью реки и его, Гошкиного, детства. А ведь тогда ходили на Волгу за водой с коромыслом за два-три квартала, шли к реке полоскать белье, поить лошадей, возили из Волги бочками воду зимой и летом. Не только на Волгу, но и на Кутум шли за арбузами, за молоком, за рыбой, за помидорами, ибо все городские базары так или иначе примыкали к затону, к Волге, к Кутуму и к другим городским рекам. Тогда еще очень полноводным.
Не знал Гошка в детстве слова «рынок». Знал — Исады. Большие Исады, Малые Исады, Селенские Исады.
Правда, где-то далеко был еще Калмыцкий базар, Татарский базар, Форпостинский, Коммерческий, Вечерний — все базары. Рынков не было.
Уже весьма спелой дубиной обнаружит Потехин, что слово Исады отнюдь не тюркских корней, а нашенских — русских. Сверился со словарем Даля, ну да, так оно и есть: высаживаться, иссаживаться — отсюда и пошло.
На Верхней Волге есть поселение, которое тоже называется Исады. Пристали к берегу реки на лодках, высадились, разложили товар — айда, торгуй.
Ах, какой разгуляй, разворуй-город была эта стобазарная столица до Гошкиного рождения! В верховьях так и говорили: «Аль Макарьевская не ярмарка? Аль Канавинская не ярмарка, али мы беднее басарги татарской?» А в низовьях, посмеиваясь, отвечали: «Ярмарка-то ярмарка, да ведь раз в году. А у нас круглый год базар».
Но
