Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский
— А как их прикрепить-то? Здесь ни пайкой, ни гайкой не возьмешь. Выпилить зубы я сам выпилю, как игрушки будут. Из любого материала изготовлю, хоть из золота, кабы оно у меня было. А вот монтаж — это уж по вашей, докторской части.
Лебединский пообещал поговорить со знакомым протезистом и, добродушно пожимая руку слесаря, поинтересовался, при каких обстоятельствах лишился тот трех передних верхних зубов.
— Это, туда-сюда, особый случай, — ответил дядя Ваня, поглядывая на пустую рюмку, и как только она была наполнена и мгновенно осушена, он, едва переведя дыхание, продолжил: — Случай особый и поучительный для меня. Как бы вам объяснить — даже не случай, а истинный для меня урок. Я по призыву был взят не в кавалерию, в конвойную роту. Вот вы человек, военный, немалого звания, но в царской армии не служили по молоду лет. А царская армия, она оплот контры, плюс к тому надругательство над низшими чинами, а низших чинов — над рядовыми, и это даже после отмены телесных наказаний. Вот вы — их благородие, а я — солдат конвойной роты. Вы мне в ухо — бац! Служу царю и отечеству! Так? Я, туда-сюда, стою во фрунт, и упаси бог меня спросить: «За что, мол, ваше благородие? Государевый указ запретил телесные воздействия на низшие чины». Так? А ежели бы я спросил, то — подставляй второе ухо. Нет, в строю, упаси бог, не били. Чего нет, того нет. Кто был посмекалистей, позубастее, тоже миловали, старослужащих избегали трогать. А тут тюфяк-новобранец, учить надо. Вот нас и учили. Заведет их благородие за казарму: раз, два, три. За веру, царя и отечество! Бог троицу любит! Туда-сюда, а кому жаловаться? Один обжаловал. Его через день в маршевую роту. А куда эта рота марширует? Вы, сами человек военный, понимаете — на фронт. А кто с фронта вернулся, тот такого нам, тюфякам, нарассказал, что у нас от страха глаза, туда-сюда. Что оно, ухо-то? Погорит и остынет. Так? Это лучше, чем: «Ура! В атаку! Руби! Коли!» Да еще сказывали нам, газами на фронте поливать нашего брата стали.
По справедливости отмечу, что не все офицеры руки распускали. Не все пальчиком за казарму зазывали. Какой по вежливости своей солдата бить не мог, какой по справедливости, а то и по слабости своего здоровья. Дай-ка, мол, такому, как я, хуторскому бугаю по шее? А чего у него в башке, туда-сюда? Кто знает? Время переменчивое, немец нас прет и гнет, пропогаторы, как черви, устои веры точат... Так? Царь плюс отечество есть, а вера? А вера становится все жиже, как каша в солдатском котелке. — Дядя Ваня, благоговейно отщипнув кусочек хлеба и понюхав его, вдруг рассердился и добавил: — А вера без каши — это так, туда-сюда...
Вот, к примеру, наш ротный. Строг, но не драчун, к солдату справедлив был. Только брезглив сильно. Перед строем стоит и перчатками поигрывает. То снимет их, то оденет. Он, поди-ка, и спал в перчатках. И вот раз мы вели группу арестантов. Образованных. Политических. Это мы быстро смекнули — кроме карабинов, нам еще по револьверу дали. Да. Ведем. Не спеша. Их благородие идет по тротуару, мы — по мостовой.
И вдруг один арестант, самый такой благородно бледный — студент, поди-ка, — запел. Да, башку поднял, кудрями встряхнул и запел: «Смело, товарищи, в ногу...» Их благородие подбежал и строго и вежливо попросил: «Прекратите, господа. Перестаньте...» А арестант еще громче тянет: «Духом окрепнем в борьбе...» Это» вам как, туда-сюда, понравится? Идем по городу, а не в степи, а он горланит, этот пропогатор бледный.
Их благородие тоже побледнел. Построже приказывает: «Последний раз прошу, прекратите пение. Перестаньте. Иначе буду вынужден...» Куда там! Теперь уж его и другие подхватили. А я крайним шел, и их благородие мне на ухо шепнул: «Воздействуй разок... Легонько...» Взял я карабин в левую руку и не то чтобы во всю силу, а вполне благопристойно «воздействовал» разок. И этот певец чуть с копыт не полетел, арестанты его поддержали. Так он, зараза, не заткнулся, а громче тянет: «К царству свободы дорогу...» И я, дурак, не оглянувшись на их благородие, а надо бы, перекинул карабин в правую, да с левой еще разок добавил. Батюшки, чего тут, туда-сюда, поднялось. Как разорались все арестанты, как заголосили. Мы даже затворами заклацали, еле их утихомирили...
Да, привели. Сдали по счету тюремным чинам. Отдыхаем. А их благородие как бледный был, так и остался. Пока солдаты курили, он меня пальцем поманил. Завел за угол караулки, перчатки потуже натянул, и мне он говорит: «Я вам, конвоир Дергунов, что приказывал — воздействовать один раз. А вы?»
А я? Я хлебало разинул, хотел оправдаться. Тут он мне в пасть-то и двинул, а тоже, хоть и бледный, а здоровый был мужчина. Перчатки снял, выбросил и мне на ухо презрительно этак, но разборчиво процедил: «Неужели трудно понять, что эти арестованные не за меня, а за тебя, за народ на каторгу пошли? Так зачем же ты, сволочь, им сверх службы еще и от себя лично добавил?»
Дядя Ваня сокрушенно покачал головой: «Вот, значит, стою, вытянулся. Молодой был, глупый, кто за кого на каторгу шел, не разбирался. Это теперь я в сознательность полную взошел».
Николай Владимирович, смущенный рассказанным эпизодом, принялся еще раз благодарить дядю Ваню за ремонт замка, и тот, лихо козырнув, браво заверил: «Не сомневайтесь, всегда все привычны делать на совесть».
А через полчаса, добавив к выпитому еще, от себя лично, кустарь-надомник горланил в своем полуподвале: «...Г-ды перестань, моя г-детка, рыгдать...»
3
Подрос малость лопоухий Гошка, вытянулся, поумнел и больше сорняки у дороги не полол и «пальм» не выращивал. Наталья переехала на новую квартиру, Юрка-Поп кончал вторую ступень и с такой шушерой, как Гошка, своими секретами уже не делился, хотя посильно и опекал младшего друга. Тайка окончила школу фабрично-заводского обучения, а закадычным другом стал теперь не Сережка Тихонов, а Юрка-Чуня. Но по-прежнему школой была для Гошки не столько школа, а улица, где пребывал он чаще и охотнее. И в воспоминаниях она тоже занимает свое место. Забудешь ли такое?
...Тихонько шмыгая носами, плакали бабы. Кто знает, откуда их столько набралось? Ни свадьба, ни поминки — никто не звал, не извещал. Слухи, правда, ползли давно, но мало ли их в ту пору ползало? Даже у ближних хлебных лавок очереди поредели, поубавились, хотя
