Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский
Начнет погода вершить зло человеку, и ничем не остановишь ее, не защитишься. Появилось множество невесть откуда взявшихся колдуний, пророчиц и знахарок. Все они шамкали, гунявили и бормотали что-то злобное, а не утешительное, измышляли злые слухи, сплетни и предрекания о потопе, море и конце света. Беда наползала на беду, затяжная зима сменилась дружной оттепелью, развезло дороги, потом опять ударили заморозки по садам и огородам. Лето началось с чамры и суховея, вместо дождей хлестал град, болтали о пятнах на солнце, о сотрясении земных твердей и водных хлябей, зимняя эпидемия тифа сменилась повальной дизентерией. Даже очень твердая в вере и надежде на милости божьи Гошкина бабушка приуныла и все чаще в своих беседах с богом поучала его и даже попрекала.
Все напасти сводятся к каким-то роковым совпадениям. Да так ли это? Междоусобиц, войн, ссор и розней у благословенного человечества очень много, а защитных сил природы, ее возможностей помочь людям не хватает — вот и не совпадают какие-то там амплитуды бытия природы и общества.
Первым документом Гошкиной гражданской принадлежности была хлебная карточка, потерять которую, ох, как нельзя было. В случае утери карточки не возобновлялись. Даст бог, если ты потеряешь или украдут ее в конце месяца — авось дотянешь до новой, а если беда случится в начале месяца — плохо. О довоенных, военных и послевоенных хлебных карточках написано в литературе немало. Это подслеповатые, малокровные по цвету листки бумаги, из которых каждый день продавщицы хлебных лавок выстригали ножницами по одной датированной клеточке. Отчетливо помню чернильный расплывчатый штамп на них с номером хлебной лавки и рядом ее штамп — «детская», а на маминой — «служащая», а у дядьки — «рабочая», а у бабки — «иждивенческая». Вот так — в одной семье все сословные модели. Четыре эти документа гарантировали разные нормы хлеба, некий прожиточный статус.
А были еще лишенцы, приезжие, бродячие и беспризорные. Дети тоже считались детьми при наличии метрик или «списков призора в детских учреждениях и домах», все остальные относились к беспризорным. Этот девятый вал беспризорщины, зародившийся еще в годы гражданской войны, опять волной покатился по всей стране.
Все чуланы, коридоры, мезонины, пристройки, все более или менее годные к жилью помещения были заполнены постояльцами. К ним относились те, кто хоть сколько-то мог заплатить за постой. А остальные? Вольному — воля, прощенному — рай.
Дворник Митрич, постаревший и какой-то выпотрошенный, беспрерывно дымил своей «козьей ногой». В махорку он добавлял «на мясо» какой-то травы, и воняла эта смесь смрадно. Он не успевал чинить и обновлять замки на железных дверях церковных подвалов. После каждой облавы милиционеры изгоняли из этих трущоб тех, кто мог ходить, хромать или ползать. Лежачих тоже грузили в подводы, порой рядом с покойниками, и куда-то увозили. Проходил день, другой, и все возвращалось на круги своя. Замки сшибали, и подвалы заселялись вновь. Летом — каждый кустик ночевать пустит. А зимой? Даже промороженные церковные стены с каменными полами и сводчатым потолком — все убежище, не от мороза, так от ветра. Вскоре дворник прекратил сопротивление и к подвалам не совался. После того, как ему вышибли зубы, он определился в ночные сторожа на пристанских складах.
Первым, кого бдительный страж изловил по служебному долгу, был его родной сын Федька. Митрич не стал хвататься за затвор старенькой берданки, не стал свистеть в милицейский свисток и поднимать панику. Он огрел сына по шее, и тот, благодарный, молча удалился с полной наволочкой пшена. Через неделю Митрича за потерю бдительности отдали под суд. Суд оправдал старика, которому его же берданкой проломили голову.
Церковные подвалы жили своей потаенной, трущобной жизнью. Облавы производились все реже, а потом и совсем прекратились. Из низких, зарешеченных окон постоянно струился дымок. Там, в жаровнях, а то и просто на каменном полу разжигали костры. В каких-то лоханях голодающие варили суп из сухой воблы, жарили и варили водяной орех чилим, который подорожал и стал ценным продуктом. Возле костров постоянно возникали драки за теплое место. Гошку в подвалы мать не пускала под страхом порки. Зато Тайка была там своим человеком. Однажды она стырила у кого-то большую доску подсолнечного жмыха-макухи. Они отварили и распустили жмых до степени каши и, подсолив малость и приправив мерзлой сладкой картошкой, напоролись его чуть ли не до заворота кишок.
Сытый голодного не разумеет. Так-то оно так, и все же порой, увидев валяющийся на дороге кусок хлеба, не может перешагнуть его нынешний Потехин. Поднимет его, оглядится — нет ли поблизости дворовой собачонки. Но и собаки-то нынче себя не по-собачьи ведут. Бросишь ей этот кусок, она обнюхает его и в лучшем случае, извинительно повиляв хвостом, побежит дальше. Зажрались шалавые дети улицы.
А забудешь ли ту корку хлеба у беззубого старика, которого выносили из подвала Казанской церкви? Так бедолага и не доел своего последнего в жизни хлеба. Умер с коркой во рту. Вынули ее сердобольные добровольцы (не хоронить же эдак человека?), но не выбросили ее, сунули за пазуху — сгодится, когда отойдет хлеб от мороза, потеплеет малость у груди.
...И опять встают из небытия разные люди, знакомые и те, кого и видел всего раз в жизни; оживают картинки тех лет, вроде бы и не относящиеся к этому повествованию, а то и песни...
2
Люди-то, поди-ка, больше птиц поют. Те хоть глубокой ночью передышку сделают, а человек, он и ночью не унимается, особенно вооруженный современной бытовой техникой. И тогда тоже пели. И в одиночку, и в компании. У ворот собирались по вечерам, а то и за столом. А раз уж собрались за столом, то пить и петь следует. А песни любили с чувством, с жалостливым смыслом: «Ты уж стар, ты уж сед, ей с тобой не житье, на заре юных лет ты погубишь ее...» Или величественные: «Ревела буря, дождь шумел...» Про «Субботу — день ненастный», или «Кони вороные».
Главным запевалой во дворе был лихой рубака и красный конник дядя Ваня Дергунов. Этот мог. Закатит глаза, помолчит с минуту и хватит во всю ширь горла и души: «Мы ушли от проклятой погони, гы‑ды, перестань, моя г‑детка, рыгдать. Да нас не выдали черные кони, гы-вороных уж теперь
