Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский
Или уж от века пуганые, знавшие не одно лихолетье и тревогу, научились русские бабы подспудно угадывать свою личную причастность к наиболее трагичным движениям в народной жизни? Война, засуха, недород, мор на скотину — все заранее угадывалось материнской душой горемычных русских женщин. Но в отличие от села, город разобщает людей, более явственно рознит их и по взглядам, и по интересам, и по достатку. А тут, на-ка, какая общность свела их сюда? И нищенку, и вчерашнюю барыньку, перепуганную, казалось бы, надолго, если не навсегда?
Ну, ребятня, это понятно. У нее особый нюх на любое происшествие. Мужиков собралось поменьше, случайные прохожие, старики неопределенного возраста и занятий, а уж как пронюхали о предстоящем событии вербованные с верховьев Волги мужички, приехавшие на путину, и совсем непонятно. Стоят, жуют что-то, почесываются и почему-то говорят все шепотом, как перед выносом покойницы.
А покойница — вот она. Колокольня. Выломана решетка ограды, у которой случалось Гошке стоять, разглядывая загородные дали; положены наклонно бревна-склизи, по которым должны быть лихо пущены на землю два больших колокола, каждый из которых за здорово живешь и четверо мужиков не поднимут. Средним колоколам тоже предстоит прокатиться боком по бревнам, прежде чем рухнут они вниз, а уж мелочь и так побросают, качнувши разок-другой.
Суетятся на звоннице незнакомые мужики, рубят зубилом связи из полудюймовой железной катанки, орудуют вагами, переругиваются, понукают друг друга...
— Ну, что сгрудились, сбились в кучу, как овцы? — покрикивает для порядка милиционер. — Осади, осади на плинтувар. Чего всполошились, кто вас звал? Айда все по домам!
Возле церковной паперти, на плиточном тротуаре, валяется потрепанная кепчонка, и словно ее заботливо оградили канатами. Кепка эта не зря валяется. По расчетам главного распорядителя, она и есть центр, куда должен грохнуться пущенный с колокольни главный колокол «Кампан». Гошка и надпись на нем видел — «Благовествуй Земле радость велию. В дар храму Казанской матери божьей в год 1888 от Р. X.». Непонятные слова эти не раз повторял звонарь, прежде чем ударить билом.
Вот интересно, попадет колокол в намеченную точку или перелетит дальше? И на сколько кусков разлетится он? А может, только треснет? А может, даже и не лопнет, а только ухнет обиженно и глухо? Нет, поди-ка все же развалится на куски, если перелетит тротуар и шарахнется о булыги. Конечно, гончарную плитку такой махине пробить — пустое дело. А булыжник — эге, шалишь! Кто-кто, а Гошка-то помнит, какие искры высекали они с Левой, когда выворачивали камни ломом.
За спиной у Гошки тихо, но непрерывно бормочут сестры-монашки. Чего бормочут, чего глаза утирают? Мелют чепуху какую-то, дуры. Псалмы гунявят. Гошка прислушался: одна повторяет покорно и непрестанно: «Псы окружили меня, скопище злых обступило меня... Боже, внемли мне, для чего ты оставил меня?..» Другая, позлее, бормочет: «Да веселятся сыны Сиона, да радуются о царе своем...»
Церковь уже второй месяц как бездействует, служба не ведется, и все имущество вывезено из храма. Гошка сам видел, как складывали на телеги иконы и увозили их куда-то. Дерьма-то, увезли, и ладно. А вот золотые завитушки от оклада икон, это — ценность. Есть у Гошки в заначке эти золотые сухарики. Хрупкая деревянная резьба покрыта сусальным золотом.
Юрка-Чуня, подбрасывая кверху эти игрушки, сказал ему: «Гляди, золотее золота сверкает». Гошка приволок за пазухой это золотое печенье к бабушке. Еще он стырил с алтаря две толстые свечи, крученные как канаты, и цепочку какую-то, от лампады, наверно. Думал: от души обрадуется бабка этим дарам, а она ему такую выволочку задала, что, небось, весь век теперь за него перед своим любимым богом и не отмолится. И антихристом, и шпаной, и богоотступником — как только ни обзывала, норовя хлестнуть побольнее.
За что, про что пострадал он тогда, непонятно. Мать вступилась за него и напустилась на бабку, и ей попало. А потом сидели обе и ревели целый час. Мать-то безбожница, это ясно. Бабка их обоих выгнала и вдогонку крикнула: «Без бога обходитесь, и без меня проживете. Мало тебя, дуру, греховодник старый облыжил, расти теперь свое отродье одна. Служи хоть на трех службах! Ноги моей у вас не будет».
А через день явилась с большущим зимбилем[8]. Картошки, рыбы соленой, зерна ржаного на кашу в старом чулке и еще какой-то снеди на целую неделю притащила. Небось, молилась Николаю-угоднику, кланялась ему, стоя на коленях; он терпел, терпел и пальцем в лоб ее как ткнет: «Ты что же это, старая, выделываешь? Ты за что дочь с внуком обидела? Я тебя разве учил этому? Сама же в молитвах твердишь постоянно: «Снисходите друг к другу, прощайте сирых и неимущих, старых и малых, как Христос простил вас...» Напущу вот опять болезнь на тебя, тогда узнаешь, как внука обижать!»
Так-то вот! И от дяди Сережи бабке влетело. И поделом. А потом они с матерью еще ревели. Ладно уж, не за одни же сухари простил Гошка бабку. Бывает и на старуху проруха.
Еще интересно, приедет ли за сброшенными колоколами автомобиль, как Юрка сказал. Это немалое событие. Он все знает, даже сказал, что он уже видел этот автомобиль марки «АМО-Ф15», что значит это — непонятно. Все автомобили Гошка знает в городе наперечет. Каждый из них, как именной рысак, известен и любим мальчишками. Одни названия чего стоят. Скажешь вслух, и дальними, чудесными странами повеет: «Сиаборк», «Паккард», «Рено», «Форд-АА», «Бенц-ранье». А на автомобиле «Стелла» Гошка даже прокатился один раз до Золотого бугра. Шофер всю дорогу баранку крутил и объяснял Гошке, что он не просто говночист, а шофер-ассенизатор. Загадочное и звучное слово это очень понравилось Гошке. И он даже объявил бабке, что выучится на ассенизатора, и она опять запричитала: «Осподи, наставь и вразуми! Тут из кожи лезешь, каждый лоскуток бережешь, а он? А он на первой бочке с фонарем разъезжать собирается».
И вдруг некоторое движение произошло среди собравшихся. Поспешнее запричитали монашки, почаще закрестились старухи, решительнее замахал руками милиционер. Небольшого росточка, коренастенький человек в осаженной на ухо фуражке-лоцманке, в потрепанной кожанке с седыми от потертостей локтями решительно вторгся за канатное ограждение и крикнул тем, кто работал на колокольне:
— Эй, богоборцы! Скоро вы там? Народ ждет!
— Не гони гражданев, пусть посмотрят, — обратился он к милиционеру, — пусть станут свидетелями, как рухнет религия.
— Что, бабка? Небось чуда ожидаешь, обновления икон? Конца света? Не дрожи, старая, чудес не будет. И кары не
