Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

Конечно, я был неправ, покинув Люду. Конечно, она была неправа, стараясь удержать меня доказательствами своей страсти, — как раз этого и нельзя было делать. Но я был прав, что ушёл, не позволив необыкновенной силе чувства сломать меня, и она была права, расставшись со мной, если я не смог справиться с самим собою.

За прошедшие годы жизнь многому научила меня. В изнурительной, опасной и подчас мучительной работе геолога в неизученных далях Сибири, во взлётах творческого вдохновения учёного и терпеливой, кропотливой подготовке к этим успехам моё самоуверенное, полное эгоизма и презрительной насмешливости, легковесного «богемного» отношения к жизни и людям Я — это моё эго было очищено от шелухи, закалено в страданиях и отшлифовано. Теперь то, что было с Людой, не могло бы случиться, но я был наказан достаточно за свою человеческую неполноценность. Много лет безразличного отношения к своей судьбе, к женщинам, чьё очарование занимало и занимает так много места в моей душе, случайные встречи и расставания, какая-то серая пелена, наброшенная на чувства, — вот цена, которой я заплатил за попытку уподобиться бессмертным богам в страстной любви, поднимавшейся выше жизни и смерти.

Из тридцати четырёх женщин, бывших моими подругами, лишь четыре были настоящими дочерьми бога Солнца, с солнечным огнём в крови. Но первая из них — Кунико — лишь один миг, в сравнении с длительностью моей жизни, могла быть со мной, вторая была Люда, третья — Мириам — полная противоположность Люде по облику, характеру, сложению, и всё же её подлинная сестра в необыкновенной женской силе, — тоже была со мной лишь «два мига» — всё дальнейшее было невозможно. И наконец, четвёртая, я не назову её, это очень близко и слишком сильно, — встретилась поздно, когда силы тела начинают покидать его и не может быть соответствия в том гигантском взлёте всех сил человека, которого требует подлинная страсть с дочерьми Солнца.

И я думаю, что есть какая-то глубокая закономерность в этой неизбежной недостижимости союза с дочерьми Солнца, в том, что встреча мужчины и женщины, одинаковых по своей солнечной крови, неизбежно разрушается судьбой.

Я чувствую себя так же, как бессмертный герой Аттики Тезей, нашедший необычайную страсть с Ариадной — дочерью Крита, потерявший её очень скоро и, после ряда других подруг, вынужденный найти её сестру — Федру, женщину того же рода, тоже очень быстро погибшую позорно и ужасно от роковой страсти, взявшей единственного наследника Тезея.

Такова история Антония и Клеопатры, Праксителя и Фрины, Кармен и Хозе, Ашвини и Сурьяяны и ещё многих героинь и героев как древних преданий, так и вполне современных реальных историй. Может быть, я когда-нибудь, став мудрее, пойму ту странную закономерность, которая лежит в основе того, что боги не любят очень страстной любви и не дают смертным возвыситься в ней до своего олимпийского уровня.

Это случилось давно, в одной моей среднеазиатской поездке. Я подрался в Джаркенте[53] с какой-то сволочью — три-четыре бандита или контрабандиста из дунган[54], и один проткнул мне колено вилами, когда я вскочил от них на забор, спасая фотоаппарат.

На следующий день я уехал дальше, переправился через Или[55] по Кетменской дороге и доехал лишь до посёлка Май-Тюбе — киргизской зимовки, где, к счастью, всего год или два назад была построена постоянная больница. Колено моё воспалилось, и я не слез, а смог лишь свалиться с лошади.

В больнице была очень молодая врачиха, старик-фельдшер, санитарка и сторож, он же конюх. Больше никого ни в зимовке, ни на сто вёрст кругом. Сто — это сильно сказал, но шестьдесят — наверняка!

На голом вытоптанном бугре стояла страшная жара, но в пустой больнице было сравнительно прохладно. Дыра в колене была прочищена — до сих пор помню эту чертовскую боль! — и я уложен в пустой палате. Мой конюх, он же переводчик, уехал дальше с повозкой и тремя лошадьми — где их тут было кормить, а мне был оставлен мой рыжий кашгарский иноходец со всем наличным запасом корма — тогда были такие специальные вязанки клевера.

Я в то время всё ещё тосковал по своей утраченной возлюбленной.

Двадцать два года, и вольный полынный ветер, и знойные лунные ночи...

В общем, когда она вечером пришла меня проведать и уселась на постель, мы заговорились, и я почувствовал, что под её врачебным халатом нет ничего, кроме гладкой загорелой кожи — вечер кончился так, как он должен был кончиться, точнее — продолжаться. И на следующий день, и ещё два дня, вернее, ночи.

Я быстро поправлялся и мог уже понемногу ходить. И на четвёртый день, ожидая её, я не спал, а она — не пришла.

Полная луна светила так, как светит она в южном Казахстане. Я услышал поскрипывание отворяемых и затворяемых ворот, потом конский топот. Выполз во двор и установил, что все спят, мой Рыжик на месте, а её вороной конь отсутствует. Первая мысль, типичная для тех лет, — тайная измена мне, именно мне, а я, признаться не привык, чтобы мне изменяли — предпочитал это делать сам.

Во вторую ночь она снова не пришла (хотя была днём и вечером), и снова крадущийся и внезапный ночной стук копыт. Я приготовился ещё днём — оставил седло в конюшне, покрепче накормил иноходца, и едва она была за воротами, как я уже засёдлывал своего коня, а этот иноходец был призовой бегун.

Я прикрыл ворота, взгромоздился на иноходца (нога все ещё давала себя знать!) и огляделся.

Май-Тюбе (масляный бугор) в самом деле представлял собой высокий холм, северная сторона которого, обращённая к долине реки Или, спускалась в невытоптанную ковыльную степь, всхолмлённую очень плоскими грядами. Знаете, конечно, казахстанский ковыль — он низкий, стелющийся, замечательно тонкий и серебристый. В свете яркой луны вся эта степь была как едва заметно волнующееся море, и на нём я увидел вороного коня с моей врачихой.

Рыжик — кашгарский иноходец очень не любил, чтобы кто-то бежал впереди него, и без понукания пустился во весь мах за вороным. Она оглянулась и бросила вперёд своего коня — началась чудесная скачка глухой ночью по серебряной степи, без единого живого существа кругом. Что-то