Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

— Что вы хотите этим сказать? — хмурясь, спросил я.

— Ну, вот бывают такие женщины, чересчур... стремящиеся к мужчинам, не знаю, как называется такая болезнь. Люда ведь... она жила сразу с тремя мужчинами, мне её муж сам рассказывал.

— Подлец её муж и мерзавец, а вы верите. Кстати, скажите мне, кто он, я сверну ему шею при удобном случае.

Подруга Люды долго присматривалась ко мне, потом сказала:

— Знаете, я не скажу. У вас в глазах такое, что вы действительно свернёте ему шею. Ведь Люда не сказала вам, кто он, — недаром, и я не скажу.

— Ну и чорт с вами, — грубо ответил я, поворачиваясь и уходя.

Потом, обдумывая, не стоит ли мне действительно повстречать мужа Люды, я решил, что не стоит. Кто знает, в какие неприятности я мог ввергнуть Люду, если бы я искалечил или пришиб мерзавца, а так бы, наверное, и случилось. Довольно и так она настрадалась от меня в ответ на свою горячую любовь.

Но эта встреча с подругой Люды показала мне, каков может быть обывательский взгляд на мою возлюбленную. Но я и до сих пор совершенно уверен, что Люда была совершенно здоровой и нормальной женщиной, только наделённой необыкновенной силой страсти и соответствующими силами тела. Про древних критских женщин в Элладе говорили, что в их крови живёт пламенная частица бога Солнца. Вот такое же солнце жило в крови Люды — действительно редкой драгоценности, которую боги удостоили меня встретить, но не дали силы удержать. Только я один виноват в том.

И вот что случилось дальше.

В нашей жизни с Людой наступило короткое умиротворение — скорее всего, мы выбились из сил, страдая и мучаясь. Может быть, всё пошло бы к лучшему дальше, но однажды я получил по почте на Геологический музей плотный большой конверт. Ничего не подозревая, я вскрыл его и увидел несколько мастерски сделанных рисунков эротических сцен... Да, это была Люда — я легко узнал её тело, её лицо, её позы... но одна поза, которая, я думал, принадлежала мне одному, была тут выражена с достойной лучшего применения экспрессией. Мало того, коллекцию завершали два снимка со статуи или, может быть, скорее статуэтки, несомненно изображавшей Люду. Уцепившись за шею могучего человека с бородой, стоявшего, упершись в какую-то колонну, и обхватив ногами середину его тела, она отдавалась ему невиданным мною способом. Лишь много лет позднее я нашёл, что это так называемая поза Индры в индийской эротике.

Долго сидел я с потухшей папиросой во рту, пока очнулся и сжёг гнусную посылку. Но вместо того, чтобы это последнее деяние негодяя придало мне силы вступить в борьбу с его тенью и самим собой, оно лишь острее возбудило мою ревность и ослабило меня. Я оказался слабым противником в борьбе с самим собой, несмотря на отлично развитые мускулы, физическую силу и уменье владеть кулаками. Но, увы, тут нужны были не кулаки!

Я ничего не сказал Люде о рисунках, но всё вспыхнуло во мне с новой силой. Ещё несколько отчаянных попыток, ещё две-три недели неистовой страсти, всё более отчаянной от того, что мы оба чувствовали приближение конца. Всё кровоточило во мне внутри, тем более что я сам сознавал своё поражение в борьбе за любовь. Будь я постарше! Будь я постарше! Но ведь в те годы — или всё, или ничего, и первый же серьёзный крах кажется невосстановимым, утраченное — невозвратимым, и всё тонет в огромном эгоизме, судящем только от себя, через себя и не могущего взглянуть на мир иначе, не через узкие окна своего неопытного я!

И вот тёмным и холодным зимним утром решилась судьба моей любви. На позднем рассвете я вышел из своей квартирки на улице Красных Зорь с чемоданом немногочисленного скарба, разогрел и завёл свою машину, и мой верный «Харлей», доставивший мне столько счастья и несчастья, перенёс меня в центральную часть города. В ушах ещё звучали тихие, невыразимо скорбные рыдания мой Люды, оставшейся лежать жалким комочком в опустевшем жилище. Я оставил Люде все свои вещи, взяв только одежду, и никогда больше не был в этом доме, никогда не попытался узнать, что было дальше с Людой, как сложилась судьба несчастной дочери Афродиты.

Долго, слишком долго отрава, проникшая во все уголки души, властвовала надо мной, и ни одна из встретившихся за десятки прошедших лет женщин не могла стать для меня чем-то большим.

Кроме одной...

Той зимой я принялся лечить своё горе испытанным способом русского человека — вином. Это и был «запойный год» моей молодости — в тот период жизни я не сделал ничего дельного, а потерял всё — Люду прежде всего, свою уверенность в себе, чаяние чудесного в каждой женщине. Остался без квартиры, без вещей и даже в конце концов и без своего «Харлея», потому что не смог заплатить внезапно увеличенного налога, тратя все деньги на зелёного змия.

Не мог долго вспоминать без сильной боли одного вечера, когда я забрёл в «Европейскую», и в тумане отравленного вином мозга передо мной закачалось и ожило лицо Люды -похудевшее, с тёмными озёрами глаз, залитое слезами, стекавшими на шею и вдоль носа на сжатые в мучительную прощальную улыбку губы. Губы, которые так счастливо улыбались здесь, в этом зале, всего пять месяцев тому назад, в день нашей безумной «свадьбы».

Как в полусне я побрёл прочь, и, вероятно, меня спасло только то, что год назад мне пришлось сдать свой револьвер. Иногда мы ходим очень близко от края жизни...

Но постепенно молодость взяла своё, и весенний ветер как-то сдул пьяную одурь.

Я не смог ни забыть Люду, ни выбросить её из сердца ещё много лет. Но уже в первой новой экспедиции мать-природа облегчила мою тоску, а тяжёлый труд путешественника-исследователя помог мне обуздать тёмные силы тела, разбуженные и спущенные с цепи полгода назад.

Со времени встречи с Людой прошло 30 лет. В той напряжённой и полной впечатлений жизни, которая выпала мне на долю, я давно уже залечил тяжёлую рану, нанесённую мне жизнью в начале пути. Я не помню своих страданий, но всё ещё в чёткой памяти может встать передо мной лицо Люды с отчаянной, какой-то нечеловеческой мукой в глазах и губах. И