Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

Меня устроили в покинутой раскулаченным казаком заимке через дорогу от школы, ближе к горам. Приехал мой возчик.

Через день, возвращаясь с очередного объезда красноцветов, террасовидно прислонённых к оси Кетменского хребта, я увидел и помешавшую мне учительницу. Она была небольшого роста, очень смуглой, с прекрасными чёрными косами, одета в пёстрый шёлковый халат-платье до щиколоток. Лицо её, очень круглое, чуть-чуть плосковатое, как у киргизки или казашки, было облагорожено примесью таранчинской (кашгарской) крови, придавшей ему тонкое изящество и благородство монголоидных линий. Короче, она была очень хорошенькой и действительно помесью киргизки-матери и таранчинца-отца.

Спешившись, я вёл коня в поводу, раздумывая о сломанной оси моего тарантаса, задержавшей продвижение на восток, и решил послать возчика в Киргиз-сай, где была хорошая кузница, а самому остаться пока здесь для дальнейшего обследования района.

Тут я и увидел её, бросившую мне такой взгляд, что молодой романтик никак не мог остаться равнодушным.

Оглянувшись по сторонам, девушка бросила какой-то камешек к корням старого тополя, кивнув туда головой, и мгновенно скрылась. Я, также избегая свидетелей, поднял завёрнутый в камень клочок бумаги, на котором правильно по-русски значилось приглашение мне ночью, если я имею земир (сердце-совесть), тайно, в сарай за садом школы. Только надо прийти глубокой ночью и чтобы никто не видел, иначе мы оба погибнем.

Что-то в этих неровных крупных буквах и наивных словах письма заставило меня поверить и не опасаться ловушки, да и зачем это было девушке. Если здесь орудовала какая-нибудь шайка, то убить меня было гораздо проще вне посёлка и не отвечать перед пограничными властями.

Словом, я доверился судьбе (тёлхдир, как она писала), говоря, что сама судьба привела меня в Такыр-Ачинохо.

Отправив возчика в Подгорный, я долго лежал без сна, прислушиваясь к крикам хукуша — туркестанского филина, гулко раскатывавшимся в горах.

Стояли очень жаркие дни — так называемый томуз, который бывает в июле, но всё же с ночных гор веяло относительной прохладой.

Наконец я встал, прицепил к поясу свой кавказский кинжал, сунул за пояс маузер и тихо вышел на мягкую пыльную дорогу, направившись к западу, в сторону, противоположную от школы. К счастью, из-за ухода населения и собак почти совсем не было в селении.

Никем не замеченный, я обошёл посадки больших тополей, прошёл, согнувшись, через кустарник и вышел к ечику — головному арыку селения, вдоль которого, как обычно, росли тополя. Прокрался с бьющимся сердцем к постройкам около школы, подойдя к ней с севера.

Большой сарай стоял поодаль, второй, поменьше, низкий, ещё крепкий, с полуприкрытой дверью, стоял у самого арыка. Прислушавшись, я не услышал ничего, кроме журчания воды, и, движимый инстинктом, вошёл, нагнувшись, в полуприкрытую дверь.

В жаркой темноте было абсолютно тихо. В сарае пахло сухим клевером, какими-то фруктами, сквозь щели под крышей и через открытую дверь проникал лунный свет. Зашелестело сено, и небольшая тёмная фигурка метнулась ко мне. От неожиданности я чуть отстранился, но учительница -это была, конечно, она — обхватила меня за шею голыми горячими руками и прильнула тесно к моей груди. Первое, что я почувствовал, — это усиленное биение её сердца, как у испуганной птицы, а второе — прикосновение твёрдых девичьих грудей, острые соски которых, казалось, пронизали её тонкое платье и мою рубашку.

Не разнимая рук, торопясь и задыхаясь, она начала объяснять мне на понятном русском языке, пересыпая в момент аффектации тюркскими (таранчинскими) словами.

Она — дочь таранчинца (уйгура) и киргизки, училась в Джаркенте. Когда началось бегство в Китай, её отец, не собиравшийся бежать, но славившийся как знаменитый проводник по горам, повёл караван беженцев и не вернулся, а потом пришло известие, что наши пограничники перестреляли всех, кто упорно шёл и не желал останавливаться.

Её мать, всегда считавшая, что нечего ей учиться и становиться учительницей, сговорилась со своим братом — тахша (дядя по матери), и тот обещал ей место в начальной школе Такыр Ачинохо.

Это был обман, потому что когда она приехала, то стало известно, что уже взяли другую учительницу, поехавшую домой на каникулы, а её предложили перевести в большую школу в Чунджу. Вот тут и началось. Тахша сказал, что приедет за ней, а на самом деле отдал её за хороший калым в невесты какому-то богатому и старому уйгуру. К счастью, старик поехал куда-то по делам, и её сочли удобным оставить здесь под присмотром «сторожа» школы, наверное, отъявленного разбойника. И вообще её охраняют, никуда не пускают. Скоро, как окончится жара, приедет дядя и старик жених, сыграют свадьбу тут же, в Ачинохо, и она погибла. Погибла потому, что её будущему мужу семьдесят лет и он искал себе крепкую юную девушку, чтобы оживить свою старость, по распространённому среди мусульман поверью.

Так она и жила здесь под видом учительницы, ожидающей переезда в Чунджу, а на самом деле пленницей. И староста-аксакал, и ещё двое-трое влиятельных лиц в селении знали суть дела, но были подкуплены тахшей.

А тут появился я — бахадур, известный храбрец-атаклик, который не боится ездить один по горам, и я — красивый (чирайлик), и она... тут девушка совсем заторопилась, бормоча что-то непонятное, дыхание у неё прервалось, и она разразилась слезами.

Я обнял её, стал гладить по голове, осторожно поцеловал в разделённые пробором густые непокрытые волосы, и её запах — какой-то горной травы (забыл название) в смеси с запахом тимьяна, молока, может быть, полыни, показался мне очень приятным и юным, как она сама.

Успокоившись, девушка сумела высказать мне своё необычное желание — ей всё равно зачахнуть в жёнах у старика, так она хочет, чтобы я взял её.

— Ты думаешь, я — альджимак (сошла с ума), посмотри, — она прижалась ко мне всем своим крепким телом, — разве я для старика? Я хочу узнать любовь, объятия молодого. Здесь каждому, кто захочет меня обнять, грозит чак (нож) или пуля, никто из мусульман. Только ты — русский джурет (смельчак). Будь моей судьбой, и я не стану тогда зайе (зря пропавшей)!

Её жаркое дыхание, отчаянный шёпот, льнувшее ко мне горячее тело и, главное, её надежда на мою отвагу и мужество подхватили меня, как на крыльях. Что другое я мог сделать?

— Да, да, моя дильвер (красавица), будь моя джанан (возлюбленная), но как зовут тебя?

— Сахавет (щедрость).

— Какое прекрасное имя! — воскликнул я.

— Нравится? —