Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

— Теперь я понимаю, отчего у тебя такие мускулы на животе, — сказала Люда.

— Нет, не только от этого. Развить эти древнегреческие мышцы — долгое дело. Тут надо и специальную гимнастику, и бег и... да много ещё чего.

И я стал рассказывать, как я приехал в Петроград после Гражданской войны недорослем-заморышем, болезненным после голодного и холодного житья, после контузии и случайного, ещё детского ранения. Как постепенно я поправлялся, как повезло с работой, вошёл в силу, стал усиленно заниматься гимнастикой, футболом, греблей. Как ежедневно принимал ледяные души, ходил без пальто, жил в нетопленой комнате, чтобы закалить себя. Как случилось ещё одно несчастье — заболевание столбняком, после которого я выбыл из настоящего спорта из-за замедленной реакции повреждённой нервной системы, а то уже был хорошим борцом джиу-джитсу, да и боксировал неплохо. Как пришлось уйти и из футбольной команды и потерять всякую надежду сделаться гонщиком-мотоциклистом -всё из-за какой-нибудь десятой секунды запаздывающей реакции.

Люда начала было утешать меня, но я рассмеялся и сказал, что совершенно счастлив, потому что всегда и везде у меня была наука, а теперь вот и Люда.

— А Царица Ночи? — осторожно спросила девушка.

— Это совсем, совсем другое — абсолютно ничего похожего на то, что с тобой! А делить тебя я не могу... ну, хотя бы уже потому, что ты взяла всего меня. Для другой ничего не осталось — ни ласки, ни силы.

Лодка ушла далеко на середину реки, миновав наиболее населённые берега. Сумерки, всё ещё с отзвуком серебристого колдовства белых ночей, отделили нас от всего мира, берега отдалились, стали тёмными и казалось пустынными.

Люда запела, переходя к всё более и более бравурным цыганским мелодиям, и вдруг встала во весь рост на своей крохотной скамеечке в корме. Испугавшись за девушку, я опустил вёсла в воду, чтобы предупредить опрокидывание лодки. Но напрасно я боялся. Девушка держала равновесие с искусством и уверенностью канатной плясуньи.

— Греби, греби, не бойся, Эль, — задорно крикнула она.

(Со времени её похищения из Петергофа на мотоцикле Люда звала меня Ариэлем, или Элем, в обычных разговорах. В минуты большой нежности я назывался Ари.)

Чтобы устрашить девушку, я принялся грести изо всех сил, и лодка понеслась со скоростью беговой лошади. Но Люда лишь раскинула руки, как улетающая птица, и продолжала стоять на корме. Я видел, что она переполнена своим особенным эмоциональным напряжением, которое придавало ей такое очарование и в то же время делало чем-то похожей на ведьму или вакханку с их неистовством и задором играющей силы тела и чувств.

Так мы летели в сумеречную даль гладкого безветренного залива, и я, поддаваясь ощущениям своей возлюбленной, тоже наполнился яростью быстрого бега, как разошедшаяся в скачке лошадь. Прошло немало времени, прежде чем я запыхался и прекратил грести, памятуя, что надо вернуться к сроку, иначе в клубе будет поднята тревога.

— Эль, я буду купаться! — объявила Люда. — Как жаль, что ты не можешь.

— Могу, если ты перевернёшь лодку.

Ставший таким милым звонкий смех был мне ответом. Я повернул лодку и медленными взмахами вёсел погнал её к месту, где должна была быть чистая и глубокая вода (в те времена вообще Нева была гораздо чище, нежели теперь). Люда, балансируя на одной ноге, мгновенно сбросила свою «двухвещичную» одежду. Сумерки одели её гладкое загорелое тело (редкое по тем временам, не модное явление) налётом тёмной бронзы, и оно обрисовалось во мгле, как на фоне занавеса в сказочной театральной постановке. Но ничего нереально-сказочного не было в теле Люды. Я, пожалуй, впервые видел её так, со всех сторон, совершенно открыто ставшую над водой, перед небом.

Тогда ещё я был молод, чтобы сознательно понимать все оттенки красоты женского тела, и мог лишь чувствовать гармонию чувственного, сильного, нежного и желанного, что сочеталось в девушке.

Мода того времени не оценила бы её широкие бёдра, от необычайно тонкой талии казавшиеся ещё более крутыми.

Необыкновенно твёрдые груди Люды, низко расположенные, имели вид широких правильных конусов с тесно сближенными широкими основаниями и далеко расставленными из-за широких оснований странно массивными сосками. Они походили на пару совершенно симметричных вулканов, с вершинами, устремлёнными прямо вперёд, нисколько не опускавшимися вниз и не задиравшимися кверху. Нечто боевое было в этих непреклонных грудях.

Но гладкие, чистые плечи и высокая шея так гордо несли её голову с развевающимися на лёгком ветерке густыми стрижеными волосами, что чувственность тела смягчалась, точно принадлежала красоте не вполне человеческой, — богине или нимфе давно прошедших времён.

Юное весёлое лицо с беспечными губами противоречило серьёзной глубине её прозрачных глаз, сейчас почти чёрных, и упрямству низких прямых бровей.

Люда повернулась, и опять контрасты её тела бросились мне в глаза.

Очень тонкие щиколотки, но сильные икры стройных ног, гибкая прямая спина и выступающий очень круглый зад, тонкие руки и крепкие прямые плечи — всё тело Люды казалось сотканным из противоречий, и я не знал ещё тогда, что это и есть настоящая, полная жизни красота.

Так же, как и многое другое, я лишь лет пятнадцать спустя понял необыкновенную притягательность Люды именно в физической любви.

Её юное, совсем юное тело во всех своих чертах, как у едва вступившей на путь страсти девушки, сочетало в себе чистую твёрдость юности и мягкую, затягивающую уступчивость опытной женщины. Это был неотразимо привлекательный контраст, такой же, например, как между её девическими грудями и всегда тугими тёмными сосками, или её горячей йони, не столь неуступчиво тесной, а влажной, глубокой, подвижной, или между её плоским, может быть, слишком упругим животом акробатки и выпуклыми, особенно спереди, бёдрами и выступающим вёртким задом — словом, со всеми её приобретёнными в долгой страсти чертами изощрённой жрицы любви из древнего храма.

И я тогда не знал ещё, что даже самое красивое тело женщины приобретает законченное совершенство, особенно красивую чистоту линий и глубокое чувственное очарование лишь в огне большой и долгой страсти. Только за верное и самоотверженное служение награждает Афродита женщину особой, озарённой красотой тела, перед которой склоняются знающие и впадают в беспричинный гнев, беспокойство и негодование те, кому не дано знать настоящей чистой и сильной половой любви.

— Задержи лодку, я прыгаю! — и Люда скрылась в чугунно-серой холодной воде.

Медленными ударами вёсел я удерживал лодку на течении, следуя за