Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

Не помню, как мы уснули.

Я вскочил за пять минут до начала работы, подошёл к окну и отдёрнул занавеску. Люда спала так крепко, что даже не пошевелилась. Я стоял и смотрел на свою нагую возлюбленную, по-детски счастливо и мирно спавшую на широкой постели. Её лицо, полуприкрытое спутавшимися стрижеными волосами, не было типично русским, а носило оттенок «западности» — такие лица встречаются у латышек, финнок, шведок. Прямой, небольшой, как бы срезанный наискось к верхней губе нос, широкий лоб, низкие, узкие, тёмные брови над удлинёнными глазами. Высокие и широковатые скулы, чуть угловатые очертания широкого подбородка. Не очень длинные, но густые ресницы лежали тенью на синих подглазниках, губы раскрылись и едва заметно шевелились во сне, будто девушка шептала что-то неслышное.

Люда пошевелилась, повернулась на спину и открыла левую грудь, испещрённую синяками жестоких поцелуев. Такие же пятнышки покрывали её руки с внутренней стороны, плечи, живот, бёдра.

Девушка вдруг широко раскрыла свои прозрачные «топазовые» глаза и нашла меня. Из глаз исходило такое сияние счастья и признательности, что я смутился, будто почувствовал себя самозванцем, только гостем в сказочной стране эллинской любви. Люда медленно перевела взгляд на себя, залилась румянцем, но не сделала попытки закрыть себя от моих восхищённых глаз. Вдруг её губы тронула весёлая и какая-то бесшабашная, уже знакомая мне усмешка.

— Милый, вчера я была с тобой на тигре, а стала леопардом. Посмотри, что ты наделал! — и она провела рукой по телу.

Я подошёл к ней и опустился на колени, предлагая добавить для полного впечатления. Люда оттолкнула мою голову и испуганно сказала:

— Боже мой, а как же твоя Академия?

— Я сейчас пойду позвоню, что не приду сегодня. И вообще — я возьму отпуск — всё равно экспедиции нет, а я теперь...

— Что теперь?

— Сейчас смотрел на тебя и понял, что погиб. Влюбился по уши, и вообще...

— Какое-то неясное объяснение в любви?

— Сейчас будет яснее! — и я принялся целовать свою подругу, пока опять наши тела не слились в неотвратимой страсти.

— Милый, ты очень... умный, но можешь не делать так, — говорила мне полчаса спустя девушка, пряча лицо в самом надёжном месте в мире — на плече у возлюбленного, — я не могу всё равно иметь детей несколько лет, а может быть, и навсегда.

— Почему?

— Давно уже я каталась на буере, и мы провалились под лёд, и я очень сильно заболела, было воспаление... А ты мне будешь ещё ближе, хоть, кажется, уж больше всё равно нельзя.

Я выполнил обещание, впрочем, не выполнять его я не мог.

Лето — самое «пустое» время для полевых исследователей, и я без всякого труда получил свой отпуск на следующий же день. Но в тот вечер я вспомнил о договорённости с гребным клубом. Надо было итти туда, чтобы не потерять лицо, хотя... И всё же я должен был хоть раз проехать на лодке, уже забронированной для меня на сегодняшний и последующие вечера.

Люда попросилась пойти со мной.

Не знаю, что было написано на наших лицах или в глазах, но некоторые прохожие встречали нас многозначительными взглядами, а взоры встречных молодых женщин становились мягкими и мечтательными. Я шёл, чувствуя во всём теле какую-то необычайную лёгкость, как будто в объятиях Люды я потерял весь свой — и немалый — вес. Это ощущение не раз приходило потом ко мне после «безумных» ночей и дней. Точно ты встал на порог волшебной страны, и тебя отделяет от всех других людей невидимая стена, за которой — звонко напряжены все физические и духовные силы, а на эту, обычную, жизнь уже нет ни сил, ни желаний, и она идёт глухо, в стороне от тебя. И в то же время воспринимаешь всё очень остро и тонко, так что это — не безразличие к жизни, это, скорее, колдовское бесстрашие перед силой привычек, обычного, неизбежного, того, что во всегдашнем состоянии человека давит на него, определяя поступки.

Кое-что о нашем виде я понял, когда встречная толстая старуха, видимо, деревенская, неодобрительно воззрилась на Люду и громко сказала ей вслед:

— Ишь, бесстыжая, кошачьи глазищи бы хоть спрятала, а то все люди видють, тьфу. Срам-то так из тебя и лезет, шалью накрылась бы!

Звонкий смех Люды ещё больше обозлил старуху.

Я искоса взглянул на девушку. Действительно, её глаза под тёмными бровями и над тёмными синяками подглазин как-то особенно сияли, и она не шла, а танцевала на своих высоких французских каблуках. Твёрдые соски её грудей вызывающе приподнимали лёгкое платье (летом Люда не носила под ним ничего, кроме очень коротких и очень тонких штанишек). Я подумал, что если у меня на лице тоже печать страсти, вроде чёрных подглазин, то мы составляем отличную пару любовников, которым ничего не остаётся, как гордо итти под нескромными взорами понимающих людей, то добрыми, то завистливыми, то негодующими. Пожалуй, впервые я одной стороной почувствовал, что ощущает девушка, вынужденная постоянно итти сквозь строй жадных мужских и ревнивых женских взглядов.

Уже садилось солнце, когда мы пришли в клуб. Я не мог взять Люду с собой на мою одиночную лодку-скиф, но уже придумал, как сделать: попросил вместо обычной — инструкторскую лодку-одиночку с рулевым. Узкая, как нож, гребная лодка держится в равновесии лишь огромными вёслами и требует некоторого искусства в сохранении баланса.

Приятели, придерживая лодку у пристани и помогая усесться Люде, пообещали свернуть мне шею, если я утоплю такую очаровательную девушку, а Люда, весело хохоча, заверяла их в том, что она плавает как рыба. Всё же инструктор всучил нам два спасательных круга и, неодобрительно хмурясь, наблюдал, как мой скиф вынесся на простор Невки и пошёл против течения, чтобы выйти из рукава в широкую реку.

Люда была в восторге от быстроты движения и, будто ребёнок, следила за мной. Её интересовало всё: и сиденье-тележка, катавшаяся по дну на рельсах, и высокие, изогнутые, как лебединые шеи, уключины с шаровой головкой, накрепко захватывавшей толстое весло, и ремни, закреплявшие мои ступни.

Я объяснял девушке, что из-за длины вёсел нужен большой размах тела, который нельзя достигнуть иначе как передвигая самого себя на тележке. Девушка смотрела как заворожённая на плавные размахи вёсел и размеренные движения ног, то подтягивавших, то