Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский
— Это у вас, на Селенье, давно бы ее сперли. А здесь деревня. Здесь с этим строго. Все друг друга знают. Да и кому она нужна? Дерьма-то, подумаешь, севрюга! Вон их сколько на куканах гуляет, почти против каждого дома. Это рыба харчевая. Понял? На котел, для еды ее оставили. Надо же ловцам чем-то семью кормить? Понял?
— Понял. Понял. А эти мельницы на кой вдоль берега торчат? Или они воду в ступе толкут?
— Это не мельницы, а ветряки, они воду насосом гонят на огороды. Для полива воду гонят из реки.
— А почему на Кутуме таких не строят?
— А чего там на вашем вшивом Кутуме поливать-то? Булыжники, что ли?
— Ты сам вшивый. Кутум — река большая. Она только осенью обсыхает, а весной? Эге! На Кутуме Мишка Дуньков утоп? Утоп! Витька Волосов утоп? Утоп! Зинка Пичкасова топилась? Топилась! Ее еле откачали. А собак сколько в Кутуме топят. То-то! Как только половодье начинается, сейчас же на всех мостах круги спасательные вешают.
— Ладно. Идем, дед зовет.
— А до взморья далеко еще?
— Далеко. К вечеру, дай бог, до Гандурина доберемся, если ветер не изменится. А то и бичевой пойдем.
— А как это бичевой? А зачем?
— Как, как. Как бурлаки ходили. Лямку на грудь — и попер. Чим-чим, дай бог, по воде.
— А чего это такое — чим-чим?
— Ой, да отвяжись. Присказка такая — и все.
Хороший чай дедушка Васильев для своего друга сварганил. Только сами-то они, деды, насчет чая не очень. Всё больше к графинчику тянутся. А чаем так, запивают. Покрякивают да мальчишкам подмигивают.
Но вот дед Егор говорит им:
— Сергей, Георгий, берите вот эти две куклы и несите их в лодку, а я сейчас приду.
И опять Гошка в недоумении: ну какие же это куклы? Шутит дедка, что ли? Вот у Наташки это куклы! Одна, как припадочная, глаза закатывает, а другая говорить умеет не то «мама», не то «мяу-мяу». А это совсем не куклы, а просто сетки, в моток смотанные.
Оттолкнув лодку от берега и помахав своему дружку рукой, дед Егор приказывает мальчишкам: «Не хватайтесь за весла. Кыш на корму. Ветер сдох. Свалился. Село я сам прогребу, а дальше на плесе придется вам штаны скидавать. Сережка, быстрее готовь бичеву, разбери ее...»
Нет, это нам не надо. Это хуже, чем под парусом, — бичевой тянуть. Правда, поначалу забавно босиком шлепать, но быстро поймешь, что бичева жмет и давит, а ноги ракушками режет, и ветки по роже как кнутами хлещут. А дед рур держит и, знай, покрикивает: «Айда, рысаки, веселее! По течению идете, не спротив, надо дотемна домой попасть».
Тепленьких, вялых, еще не расставшихся с крепким предутренним сном, поднял дед ребятишек до восхода солнца, подшлепнул для порядка:
— Шевелись, соловьи-разбойники, кто рано встает, тому бог дает! Пошли, пока ветер наш.
Да какой же это ветер? Лето. Теплынь. И не дует ветер, а еле дышит река прохладно и освежающе. Едва заметно шевелятся пушистые метелки тростника, редко слетит с ветлы еще не пожелтевший листик и маленькой лодочкой поплывет к морю по быстрой воде. Но и этого легкого дуновенья достаточно: парус надулся туго, шкот дед держит крепко, и бударка, слегка накренившись, скользит легко, почти не оставляя следа.
Ах, как помалу, как безобидно начали люди обирать природу. Ну, беда ли, попутным ветром парус надуть? Убудет ли ей, природе, от того, что старый да двое малых воспользуются ее дыханием — свежим потоком воздушных струй? Еще течение реки помогает двигать лодку. Вот цигарку дед бросил за борт — это нехорошо. Стыдно. Крест на шее болтается, а он табачищем не только воздух, но и воду загадил. Загрязнил окружающую нас среду... И ведь словечко-то какое придумают холодные, департаментские умы — окружающую! Породившую, создавшую, вынянчившую нас среду — эдак-то вернее.
Нет, не тогда, а сегодня подступят к Гошке подобные невеселые мысли, а тогда он, подобно весело хрюкающему поросенку, только познавал, осваивал и восторгался породившей нас средой.
Ну, разве это не удовольствие — опустить ладонь в реку, свесившись через борт, и воспринимать, ощущать тугое и прохладное сопротивление чистейшей, стерилизованной самой природой воды? А вот теперь надо изловить листочек-лодочку. Поймал. Теперь еще поймаем листочек и... Доловился.
Сверкнув пятками и мяукнуть не успев, сверлом пошел в самую глубину прохладных струй, вывалившись из лодки.
...Уж не рыбина ли какая, сверкнув боком, поспешно удирала от него? Уж не водяной ли тянул к нему свои руки, похожие на мохнатые подводные корни деревьев? Не русалка ли, мерцая кошачьими глазами, поманила его плыть за ней еще глубже? Сколько неизъяснимого ужаса, непоправимости происшедшего промелькнуло за эти считанные секунды в глупой голове. И какой силой наполнилось тощее тельце в надежде на спасение, в желании быстрее всплыть, вынырнуть из этой ужасной и так мгновенно объявшей его воды. Как тянул он руки к свету, к воздуху, к помощи, и за вечность показалось ему одно мгновенье, пока всплывал он на поверхность. Да не всплыл, а просто вытолкнуло мальчишку оборотом глубинного, противоборствующего течению пласта воды, который обязательно существует на дне глубоких, суводных ям.
А как заорал Гошка, когда, вытолкнутый на поверхность, не увидел лодки! Не туда смотрел дурачина, с перепугу не заметил, что развернуло его спиной к лодке. А лодка уже повернула обратно, стрельнув парусом, и в подштанниках стоял дед Егор, готовый броситься в глубину к самому дну ямы, чтобы вытащить поганца, пока не нахлебается он свежих прохладных струй. Перепуганный Сережка греб против течения с недетской силой.
Ничего не видя и не соображая, бултыхаясь и скуля по-щенячьи, кинулся Гошка плыть не к ближнему, а к дальнему берегу. Да плыть ли? Так, молотить без толку руками и ногами. И снова утянуло бы его под воду, теперь уже приверхним свалом течения, если бы не выхватил его дед с такой же сноровкой, с которой вытягивал за жабры трехпудовых осетров.
Не зря же перед отъездом так солидно заверял бабушку Сережа: «Даст бог, все как есть и сойдется к лучшему».
Уж так старательно и усердно растер старик Гошку, что взвыл малый. Ах, ты еще и орать умеешь? Тогда получи за отвагу и геройство полную плепорцию. А теперь потирай задницу, помогает кровообращению. Закатал дед
