Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский
И один за всех с уверенной похвальбой заверил его Гошка: «Ништяк, деда! Мы ловцы рыбные — люди гиблые. Нам за бортом делов нет...»
Чудо какое! Вроде бы и ветер так, еле дышит, а как упруго выгнул горб парус, как ходко полетела лодка, малость накренившись, и дед опять за румпальник взялся, а гребцы пассажирами сделались. А пассажирам всегда почет и уважение. Сидят Сергей с Гошкой на полушубке, приподнятый закрой от солнца прикрывает. Грызут воблу, отдыхают, созерцают жизнь на берегах. И кажется мальчишкам, что не они мимо берегов проплывают, а сами берега к ним навстречу спешат покрасоваться перед ними, показать себя, чтобы заслужить их снисходительное одобрение.
Тихонько журчит вода, скользя вдоль борта лодки, солнце палит вовсю, — а нам-то что! Проплывают села с неведомыми названиями, о которых в меру собственной фантазии рассказывает Сергей: «Это село Самосделка. Значит, сами делали. А это — Образцово-Травино. Здесь трава мировецкая — образцовая...»
Дед, похмыкивая, тоже принимает участие в беседе: «Правильно, Самосделка. Сами строились. А это ты, башка, врешь. Никакой тут образцовой травы нет. Тут низко, все топит. А трава — не приведи господь: болотная, жесткая. Сено только на высоких гривах косят. А сказывают, тут был охранщик вод, казенный барин его тогда называли, и была ему фамилия Образцов. Ну, это, поди-ка, тоже фантазия. А вернее, как мой дед сказывал, село-то при нем становилось. И вот, словно, когда помещик Бекетов сюда переселенцев привез и они построились, он и посчитал свое владение образцовым поселением. А Травиных-то два было. Вот его и отличают: Образцово-Травино. Ну, а раз так, завернем-ка мы к призаветному моему другу Липатычу Васильеву. Он нас приветит и чайком напоит...»
Мягко уткнулась лодка в плетеную из ветловых ветвей забойку. Погас парус, скатали его мальчишки и укрепили на рее, учалили лодку и пошли за дедом вприпрыжку, разминая ноги.
— Застоялись, жеребчики? Ну, айда, попрыгайте мне на зависть...
Поздно созревает в нашем сознании понятие о соразмерности возраста и сроков нашего бытия. Нынешний Гошка лет на десять старше тогдашнего деда Егора. А уж и его самолюбие царапает, когда обратятся к нему в автобусе: «Дед, ты сходишь, что ли? Торчит у двери, как пень...» Так бы и огрызнулся: «Какой я тебе дед?» И тут же урезонишь себя: а такой и дед. По всей форме и существу дед, самый настоящий. А как же твоему внуку Лешке тебя называть? Господин, товарищ, сударь и даже вошедшее недавно в моду — мужчина — все не подходит. Дед, дай! Дед, пойдем! Дед, принеси! Дед, я тебе сейчас как дам! Вот-вот. Расти их и услышишь это благодарственное: «Я тебе кык...»
А ведь тому, ушедшему, канувшему в небытие, всеми и навсегда забытому деду Егору всего полста и было-то. Возраст ли это для кормильца и добытчика, труженика и главы большой крестьянской семьи? Страшновато и как-то пусто на душе становится, когда оглянешься назад и перечислишь скорехонько всех уцелевших своих сверстников да начнешь вспоминать всех друзей и недругов, навсегда уплывших в небытие. Благо это или наказание — преклонный возраст? Как знать? Вернее всего — испытание. Долгое испытание, где только за окончательной чертой и будут о тебе судить оставшиеся в живых. И приговора этого ты уже не услышишь.
Вроде давно уже смирился я с мыслью, что нет на свете ни ловца — деда Егора, ни сына его — кадрового «глухаря». Пора бы. А вот и теперь не всегда веришь, что внук и сын их — Сережка Тихонов — в двадцать два года, не понимая ни вины своей перед миром и людьми, не узнав о вечной славе своей, ничего еще в сущности не изведав и не испытав, давно пророс травой на поле брани. Мальчишка, весь как бы сотканный из доброжелательности, жизнелюбия и унаследованного стремления помогать окружающим чем только можно, так и не дожил до дня, когда свой или чужой карапуз назовет его дедом.
Да что там дед? Отец, батя, папаша — все неведомо было Сережке, ни от кого он таких слов не слышал. А ты, благодарный друг, щадимый и слепыми и превратными силами судьбы, напишешь о нем добрые слова... Да кому они нужны, слова-то? Хоть тысячами их сей по свету, не произрастут они тем, живым Сережкой. Не заменят его для всех. И уж тем более ему ничего не восполнят.
Сорок раз траву скосили на том поле в междуречье Волги и Дона, где встал он мальчишкой с «пукалкой» — давно к тем уже временам устаревшей трехлинейной русской винтовкой образца 1891—1930 годов. Встал против стальной махины-танка. Валяй теперь, ври за покойника, чего он там тогда в свой последний миг закричал, «ура» или «мама»! Одно неопровержимо в веках — что он встал! Поднялся и встал, когда другие еще, может быть, лежали, и уж одним этим исполнил завещанный ему на роду долг: во всем и всегда помогать людям!
Нет, не дожил Сережка Тихонов, не услышал он горьких слов поэта, который скажет потрясающе просто: «Как встану я перед вдовой? Неужто клясться днем вчерашним? Бери шинель — пошли домой...»
Проще было моему другу, легче. Ни жены, ни невесты, ни даже любви он еще не знал. Только развеселый дед его Егор, получив весть о гибели любимого и так похожего на него внука, поникнет головой, ссутулится... Девчушка-почтальонша лишь одна и увидит, как затрясутся под линялой, залатанной рубахой стариковские немощные плечи. Зубами бы заскрипеть от бессилия своего, от невозможности вступиться за внука Сережку, ан и зубов-то к этому времени у старика не останется...
А тогда, давно, дед Егор приговаривал: «Ну, ну! Скачите, жеребчики, радуйтесь: яко глуп-то и весел. Вот зануздают вас, впрягут в работу, тогда не поскачете».
— А это что? А это зачем? Как салмак? Какой салмак? А какой он?
И с необидной снисходительностью будет Сережка объяснять своему бестолковому приятелю, что салмак — это вешала, клетки из шестов, где вешают вялить на ветерке воблу. И что это не веревка, а хребтина или подбора, которую использовали как кукан для рыбы.
Чудеса, право! Забиты в воду сваи, которые подпирает плетеная забойка, а забойку подпирает земляной вал. И все сваи забиты намертво, а одну вода у основания обмыла, и стала она пошатываться. Все стоят — одна колышется, подрагивает, будто ее кто-то под водой дергает. Надо же все разглядеть и разузнать. Так и есть, дергают ее под водой за веревку. Ну, кукан! А на кукане здоровенная севрюга под водой плавает-гуляет.
— А чего же ее не украдут-то, если она здесь давно гуляет?
С
