Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

Чирик бросил Майору пятиалтынный за так и попер их из компании вдвоем с Гошкой. У своих ворот его догнала Тайка. А, вот чем важен этот вечер. Тайка обняла его и спросила загадочно:

— Ты, Бланжа, зачем к безногому портняжке повадился ходить?

— А чего ты обзываешься? — обиделся Гошка. — Почему я Бланжа?

— Потому что бланжевый, коричневый с рыжим отливом, на всю улицу рыжей тебя только Минька Фырик. Тебе мать каждый день башку моет?

— Нет.

— А почему же ты волнистый, как кутенок?

— Не знаю.

— Ну, не темни. Ты отвечай, зачем к портному ходишь? Он сам зазывает тебя?

— А ты зачем глаза бельевой синькой наводишь?

— Вот еще сопель, указчик нашелся! Иди докторской Наташке советы давай. У нее титьки по пуду — работать не буду. Такая дылда, а дурью мается. Интеллигенция...

Странное лицо у Тайки. Да еще не лицо, а мордашка, не знавшая иных парфюмерных благ, кроме черного хозяйственного мыла, и все же по-детски здоровое и чистое. Только отметин на нем много было от бесчисленных драк и побоев, от материнских ногтей и даже тонкий шрам на щеке — заживший порез бритвенным лезвием. Скорбное было лицо у Тайки, не по-детски строгое, и глаза, много кое-чего повидавшие, под густыми опахалами ресниц. Не к лицу был тяжелый мужской подбородок и скуластость. Спасали тонко и красиво очерченные губы, всегда подвижные, нервные, как и ноздри.

— Чего ты уставился на меня? Рано тебе на баб засматриваться. Подрасти еще годок-два, научу целоваться взасос. Тебе портной деньги дает? Ты его бойся. Он тебя быстро обласкает, ему все равно — мальчик ты или девочка. Он темный. Он не наш. Он тебя быстро дамой сделает.

— Чего? — не понял Гошка. — Он мне пугач подарил.

— Он подарит, — усмехнулась Тайка, — говорю же, он — темный. Никто не знает, откуда он приехал, зачем, чего он здесь прилип, тварь безногая. Его сам Чирик боится, и Ворон — тоже.

— А я не боюсь. Он добрый и песен знает больше твоего, и все разные. Он фокусы умеет делать и учит меня все видеть и все помнить. Вот!

— Еще чему он учит тебя?

— Еще учит запоминать, где какие запоры на дверях, и про форточки — тоже.

— Ты смотри, какой фокусник. А кутят он просит тебя ловить и носить к нему?

— Нет, котят раза два я носил ему.

— Дурачок, а еще в школу собираешься идти. Он твоих котят душит по ночам. Я сама подглядела, какой это делает. Нанюхается, марафетчик, и кобенится. А потом котенка возьмет, в носок шерстяной его опустит и душит за горло. Котенок хрипит, а он, мразь, стишки читает: «Как сладостно трепещет тело в последней судороге своей». А потом отпустит котенка, он мяучит, бедный, а он его гладит, целует, молоком поит. А потом опять в носок и душит пальцами за горло. И опять песни бормочет, а какие, я не разобрала. Глаза закатит, потный весь, страшный и лыбится по-дурному — псих. А как задушит котенка, в газетку его заворачивает и плачет. А потом газетку эту — в помойку. Вот те и пугач!

— Божись! — испуганно прошептал Гошка. — Божись, что не врешь? Сама видала?

— Еще я тебе божиться буду!

— А как ты видала? Откуда? У него окно в простенок выходит, ты туда залезала? Я завтра тоже залезу.

— Залезь. Он тебя как котенка — и в помойку. И запоет: «Я люблю вас, моя сероглазочка, золотая ошибка моя...» Его или пришьют скоро, или лягавые застукают. Он — мокрушник, вот те крест святой, — перекрестилась Тайка. — Божусь. Но ты нишкни и не лезь к безногому. Понял?

— Понял, — прошептал Гошка, напуганный загадочным мерцанием Тайкиных глаз.

— Ну, а понял, то молчи. А просексотишь, и тебя пырнут, не посмотрят, что ты маленький. Иди домой. Поздно. Где мать-то? Почему она тебя не загнала? В ночную, что ли, работает? Матуха у тебя хорошая. Одна живет, а хахалей не водит. Это она из-за тебя. «Гоша, домой, Гоша, не ходи на Пристанскую...» А Гоша возле Ворона ошивается по ночам. Ты Ворона тоже бойся и к Чирику не лезь — они тоже фокусники. Ну, иди, каштановый.

Ночью Гошке опять приснился страшный сон. Кто-то его душил... Он кричал, отбивался и звал на помощь. Его накрыли газетой и куда-то понесли, и стало очень жарко. А потом уже не бабушка Маша, а Тайка добродушно говорила голосом доктора Лебединского: «Никакая это не корь и не дифтерит, обычный приступ малярии. Завтра же ведите его к профессору Топоркову. Я вам напишу записку...»

Малярией в ту пору болел каждый четвертый житель города. Дошла очередь и до Гошки.

2

Чирик — мамин сын и папин сын, Чирик — папин и мамин любимец, Чирик — бабушкин баловень, Чирик — красавец и франт, кумир не каких-то там селенских марух, а желанный гость во всех благопристойных семьях, где призадерживались с выданьем частично интеллигентные и вполне дебелые дуры. И, конечно же, не Тайка, а Чирик — искуснейшая, неподражаемая лярва-маска. Он, возможно, и родился в маске или сам не подозревает о ее существовании. Белокурый купидон, херувим с царских врат — как только не величали его в детстве бабки и дедки, няньки и приживалки, гости и соседи, папины сослуживцы и мамины подруги. Он с детства, с истоков памяти своей утвердился в своем превосходстве и первородстве.

Когда годовалую Тайку мать хлестала мокрой пеленкой, выкроенной из прожженной и залитой вином льняной скатерти, подобранной в мусорнике, и орала: «Ой, да заткнешься ли ты, утроба ненасытная, да нажрешься ли ты, волчья пасть», и совала ей в посинелый ротик жвачку из ржаного мякиша, бабушка кормила пятилетнего Чирика гоголем-моголем с серебряной ложки, и он кочевряжился, пускал слюни, выплевывал в лицо кормилице липкую, желтую жижу и орал: «Я тебя убью, как вырасту». Убить не убил, но в десять лет искусал, изгрыз бабушку. И ведь, поди ты, чуть не преставилась старушка от заражения крови, будто ее не родной внук кусал, а бродячая дворняга.

Когда Ворон сбежал из приюта, основанного еще на кошт мецената и благодетеля Степана Мартыновича Лионозова, приюта, назначенного миллионером для детей, чьи родители сидели в тюремном замке, и попался на первой краже, Чирика еще не было на свете. Когда после двухлетней отсидки Ворону производили