Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский
Много в ту пору распевалось подобных исповедей и откровений. Все они сгинули, позабылись, несмотря на былую всероссийскую популярность. «Мурки», «Позабыт, позаброшен», «Гоп со смыком» в Тайкином репертуаре не было. Если так можно сказать, она пела только женские партии. И, очевидно, только то, что было навеяно ее душе личными мотивами.
Единственно, чего не в состоянии порой реставрировать наша память, — отношения к давним событиям. Напомнить может, а восстановить — нет, не всегда. Что когда-то было грустным, нынче покажется пошлым, страшное обернется смешным. Зубами Гошка не скрипел, слез не лил, но ему было жалко Тайку, когда она пела, и Ворона жалко, и даже вонючий Горка-Смрад становился ближе. Этот подросток, из-за какой-то болезни всегда пахнувший мочой, затаенно злобный, тоже вызывал сочувствие. Тайку жалели все, когда пьяная мать жестоко лупила ее чем ни попадя, и когда Тайка волоком тащила мать с улицы домой, тоже жалели. И песни Тайкины были понятны ему, и слова трогали: «Картину ставили в ту ночь «Багдадский вор», глазенки карие и желтые ботиночки зажгли в душе моей пылающий костер». А как же? Кто бы в желтых ботиночках полюбил лярву? Ее Митрич и тот побаивался — не пульнула бы вдогонку кирпичом. Глазенки карие ей вслед не смотрели, разве Смрад посматривал и предлагал туманно:
— Зайдем к тебе на хазу.
— Зараза, — презрительно цедила Тайка, — вонючка, сыпь, а туда же...
Никогда Тайка воровкой не была, в отличие от всей этой компании. Разве припрятывала от матери мелочишку, оставшуюся от попойки, так и то на прокорм. Две странности открываются нынче для Гошки, когда вспоминает он о Тайке с соседнего двора: зачастую мать была для Тайки дочерью. Это на нее она стирала и штопала, это мать она запирала дома, не пуская на пристанскую улицу. Это дочь матери выговаривала нотации и грозилась выгнать из дома. Я могу себе представить, как округлились бы неестественно красивые Тайкины глаза, доведись ей в ту пору услышать нынешнюю песню «Поговори со мною, мама, о чем-нибудь поговори...» Удивилась и презрительно, по-мальчишески цвикнула бы слюной сквозь зубы на пол-улицы: «Лажа!» Не тронули бы, непонятны были ей эти слова.
И еще одна странность, даже несуразность проясняется нынче: никто этой юной, любвеобильной натуры не развращал. Может, когда-то и был опытный наставник, оставшийся ее детской тайной, а уж теперь — извините. Два амбала не справились бы с этой сильной и гибкой, как змея, бестией. И при всех усилиях участкового уполномоченного милиции, которого все по старинке звали «квартальный Вася», уличить ее в нарушении законности ему не удавалось. И тогда на защиту дочери вставала сама мать. Подбоченив руки, она орала на добродушного Васю: «А ты докажи! Ты в натуре докажи, что она водит к себе. А? А когда полюбовно, это не твое собачье дело. Она совершенная и летняя. — И, вихляясь и паясничая, тряся перхотной, нечесаной головой, орала еще громче: «У минэ хозяев нет. У минэ — душа и тела. Хочем — любим, хочем — нет, это — наше личный дело». Тайка сама же начинала увещевать разошедшуюся мамашу и подмигивала беспомощному участковому: «Не сумлевайтесь, гражданин-дедушка, у нас порядок на бану. А если желаете, я вас наведу на одну малину. Только без шпалера туда не суйтесь, там мальчики рысковые...»
Тогда дядя Вася расстегивал кобуру от нагана, в которой носил махорку, закуривал и грозно объявлял Тайке:
— Ты, лярва, не духарись. Ты еще узнаешь про себя кое-чево...
Кое-что о себе Тайка знала. Мать как-то проболталась ей, что у нее, у Тайки, есть отец и даже два. Пытаясь хоть как-то скрепить рассыпающиеся лохмы волос роговой гребенкой и вытирая пьяные слезы подолом грязной ночной рубахи, она повинилась: «Пьяная я была сильно. Не помню, кто первый был, кто второй. — И тут же, обозлившись, заорала: — А и плевать на них, на кобелей, на отцов этих проклятых! Нет их, и не надо. Моя ты, родная ты моя кровиночка, я тебя вырастила, я тебя и до образования доведу».
И здесь же, приревновав дочь к пожилому одинокому лудильщику самоваров даргинцу Ахмету, начала царапаться и ругаться. Но опытная Тайка быстро натащила ей рубаху на голову и, связав ноги, утискала «забыться и заснуть» до утра.
А вот что такое лярва, Тайка не знала. И Гошка узнал недавно. Натолкнувшись на объяснение этого слова в повести Сергея Антонова, он более подробно изучил другую, еще дореволюционную книгу «Блатная музыка».
Бог знает, почему французское слово пижон (голубь) стало обозначать франта. Французское слово тырить (или тащить, нести) легко преобразовалось в стырить — украсть, спереть. А почему беспорочное слово в понятии французов лярва (маска) вдруг стало синонимом распутницы, не враз догадаешься.
А почему я вспомнил этот вечер? Обычный вечер, как все, — мало ли таких было. Просто мать ушла к крестной и задержалась в гостях. Поэтому никто не загнал Гошку домой, и он крутился до полуночи у чужих ворот. Тайка трезвая была, не окуренная, песен не пела, и когда кто-то взял ее за плечо, она вывернулась и пообещала: «Сейчас свинчаткой в глаз врежу» — и ухажер скис. А потом в свете фонаря появился «Майор-глотатель денег». Этот тщедушный мальчишка лет четырнадцати славился тем, что выпрашивал и глотал монеты. Был у него свой тариф: за проглоченные две копейки ему платили гривенник, за трехкопеечную монету — двугривенный, за пятак — полтинник. Серебряные деньги он глотал бесплатно, намывая иногда, как золотоискатель, на берегу Волги, под перевернутой баржей, до двух рублей в день.
И отец и мачеха лупили его, запрещая этот промысел, но он хныкал и оправдывался: «А мне они нравятся, они кисленькие». На «заработок» он накупал, как и вся детвора, сладостей, но обязательно оставлял запас, на тарелку-две перловой каши. «Без каши мне никак нельзя, — говорил он Гошке, — без каши заклинит меня». — «Ты же умрешь, — ужасался Гошка, — застрянет пятак под сердцем, и — конец!» — «От пятака запросто умереть можно, мне доктор говорил, что случится переворот всех кишок, — со вздохом соглашался Майор (кажется, его звали Витя Майоров), — а мелочуга проскакивает... Я пятаки редко глотаю, когда уж сильно денег надо».
Для проверки Гошка тоже сглотнул серебряный гривенник и через силу слопал у бабки две тарелки каши с тыквой. И не
