Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский
Ну, если не на века, то вот уж больше полувека стоит Гошка со сморщенными чулками на ногах и дурацкой челкой на лбу, боязливо придерживаясь за «дедушку»-папу, и таращит глаза в свое тогда еще неведомое, не проявленное ни на одном негативе будущее. Да, тогда у него еще было какое-никакое, но будущее.
А вот еще одно застывшее мгновение. Когда это было? Где? Это уже после того, как отец уехал далеко. Надолго. Это уже крестная возила его к отцу на свидание в деревню Сосновку. Там отец привел настоящего коня и даже оседланного. Посадил Гошку верхом, и тот восседал, трусливо вцепившись в луку седла, пока отец вел коня в поводу.
Потом перед ними долго суетился хромой старик. Он тоже подпрыгивал у какой-то треноги, только она была пожиже, полегче и без колесиков, и нырял он не под рясу, а под обычную рубаху из черного сатина и все успокаивал отца: «Сичас, Василь Ваныч, один момент, и вы, и всадник, и вывеска лесхоза — все в полной резкости. Так, теперь не шевелитесь. Задней рукой придержите хвост у мерина...»
На этой фотографии видно, что ноги у Гошки едва достают до стремян, уздечка в Гошкиных руках, и отец лишь едва придерживает снулого, не привычного к седлу мерина.
Однако эти две фотографии не воссоздают полной картины. Образ отца распадается на какие-то пятна, одно яркое, другое размытое, обесцвеченное временем. Впрочем, и дальше и навсегда Гошке так и не удастся сложить цельного образа отца. Некий ореол загадочности, недоговоренности будет сопровождать его во всех воспоминаниях. Одно только четко и ясно: мама — молодая, красивая, а отец, несмотря на яростное сверкание когда-то серых глаз и насмешливость, — старый и седой. «Да не седой, — как уточняла бабка, — а бу́сый».
Гошка тогда уже сравнительно много знал о себе, об отце, о матери, но все эти сведения пришли извне, от людей посторонних. Бабушка Маша, жена Митрича, рассказала ему, что он, Гошка, слава тебе богу, крещеный. Что отец его — «шибко большевик», и что он сильно поссорился с его бабушкой «вовсе неграмотной, но женщиной, дай ей бог здоровья, праведной и набожной».
— Батюшка-то твой, — шептала бабушка Маша, — мужик не глянь что в больших годах, но еще конь конем. И карахтером — кремень. Крестить тебя не велел. А унесло его, бог послал, в уезд, по казенной надобности, а мы с бабушкой Акулиной цап-царап тебя в охапку, Марию Димовну в крестные зазвали и бегом к отцу Паисию. Крести, мол, его, батюшка, крести, родимый, пока мать-то кудри на щипцы накручивает, а отец в отъездах. А Паисий-то, дурак молодой, едва к сану приставленный, толкует: «Нельзя его Юрием крестить. По святцам, дескать, подобает младенца Георгием наречь». А тут уж не до споров было. Крестная-то и просит его: «Как ни назови — ладно. Обмакни его в купель на скорую руку, а то, не дай бог, отец вернется. Он ведь и с наганом к алтарю явится, он такой». Вот так тебя и крестили опосля рождения спустя около года...
Все это Гошке не очень интересно, но на всякий случай он спрашивает:
— А ты мне родная? А шибко большевик, он мне тоже родной?
— Не мели, — пугается бабушка Маша, — все у тебя родные — и отец, и мать. И бабушка тебе родная, ты ее слушайся. И мать слушайся. А Дмитрича мово, шелопута пьяного, не слушайся, а паче того звонаря, Ильку, богоотступника, не слушайся...
Гошка как-то вполне решительно высказал свою обиду крестной:
— А я знаю, почему ты мне крестная, потому что ты меня цап-царап, пока мать щипцы на кудри накручивала, и обмакнула в церковь. Да, а теперь я из-за тебя на всю жизнь останусь крещеным. Божись, что нет?
Мария Димовна явно смутилась и, пряча от Гошки улыбку, все опровергла:
— Что за глупость! Как это такого большого парня можно обмакнуть, и куда — в церковь? Ты мальчик как мальчик, и надо еще узнать, кто это тебя так просвещает.
Малость посопев, мальчишка нашелся:
— Фигу я тебе выдам бабушку Машу, — тоже строго пообещал Гошка. — Она мне родней, чем ты. Вот.
Бабушка Маша помягче родной бабки. Она сговорчивее, жалостливее. Это она его учила ходить, она ссорилась со старушками Рябовыми, требуя для младенца неснятого молока, и когда случилась беда, то увезла его, спасая от холеры, в какие-то далекие, загадочные Тетюши, которых Гошка совсем не помнит, но где он на крестьянском молоке «слава богу, отудобил, и все болезни с него осыпались, как спелый цвет с липы».
Потом Наташка тайком сообщила: «Твоя мать в твоего отца тяжелыми предметами бросала. Потому что она слишком гордая и выделывается от этого. А отец ее упрашивал, а она орала как резаная: «Вон из этого дома!» И он тогда обиделся и выбросил вас с матерью навсегда. И ты тоже не выделывайся, потому что ты — сирота. — И сейчас же, к случаю, пропела: «Я у бога сирота, открываю ворота». За что и получила от Гошки предметом по пышному банту.
То, что он брошенный, Гошка знал. Он уже привык к этому и особо не жалел. Может, и потому, что не знал, как живут неброшенные. У Юрки-Попа отец есть, а он сам говорит: «Он что есть, что нет. Мне все равно. Он целые дни на работе пропадает».
Конечно, если бы отец все дни пропадал на работе, мама бы на двух службах не состояла. Но это хорошо. Пусть себе работает. Когда мать ему объясняет, что надо сделать в ее отсутствие, то Гошка слушает невнимательно, а чего нельзя делать, это он наперечет знает: не уходить, не залезать, не зажигать, не грубить, не трогать, не прикасаться и не выковыривать замазку из оконных рам.
— Иди, мама, иди, я не буду втыкать гвозди в штепсельную розетку...
И вдруг с улицы раздался боевой клич:
— Ат-танда! По Первой Бакалдинской улице идет шахсей-вахсей, срываемся зырить.
И, действительно, срывались как с цепи. И Гошка срывался и, ничего не соображая от любопытства, нетерпения и предвкушения дарового и потрясающего зрелища, устремлялся вслед за босоногой оравой, забыв про то, что на керосинке стоит кастрюля с молоком, которое мама велела вскипятить.
Промчаться чуть ли не через весь город было делом плевым, и, даже поспешая в последних рядах, Гошка успел к самому разгару потехи. По улице, направляясь к персидской мечети, шла странная и мрачная процессия, достойная времен раннего средневековья, окруженная толпой сочувствующих, скорбящих, издевающихся и
