Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский
А уж на разговенье — здесь можно, здесь пожалуйста, такие пироги бабка спроворит, что и подойти к ним боязно, один с говядиной, другой с севрюгой, не считая сладких с курагой, вареньем айвовым или ежевичным. Как паркет, эти пироги сверкали и лоснились, вынутые из печки. Мало этого. Сняв их с противня и уложив на дерюжку на большой сундук, поколдует, пошепчет что-то бабушка. Потом, как художник кистью, так и она помазушкой из гусиного пера обласкает свои произведения коровьим маслицем, чтобы уже совсем сдобны и сочны были пироги, и сверху осторожно прикроет их, как спящих младенцев, и, довольная, сотворит молитву.
Эдакое гурманство только по большим, престольным праздникам полагается, а так, в честь мелких божьих угодников, хватит и расстегаев с вязигой, кулебяк или ватрушек. Прогуливаясь по современным «кулинариям», полюбуется Гошка на булыжники, тоже именуемые кулебяками, начиненные фаршем из щуки, выловленной в первом квартале предпоследнего года, и смекнет, какая разница между домовой и домашней кухней. Можно в домовой кухне и пирог купить, и цена за каждый погонный метр подходящая, но не колдовали над пирогом, не ласкали его бабушкины руки.
— Дядь, а ты сказки знаешь? Тебе деревенская бабушка сказки сказывала? Ты почему их плохо слушал? Давай вот, рассказывай мне про лешего.
Дядюшка, блаженно покуривая на крыльце после обеда, готов и сказку рассказать:
— Значит, так, Георгий, леший — это чепуха. Вранье, а вот лесничий — это должность. Он в конторе сидит, пеньки считает, а еще есть лесник — энтот в лесу живет, он лес караулит. А еще есть «лесной черт», ну, ныне нет, а ране был. Понял?
— Ага. Понял, — скучно соглашается племянник, — он пеньки в ад таскает, грешников жарит. Да?
— Ну и дурачок. Ты не выдумывай, ты слушай, вникай. Пойдешь по моему делу — пригодится. «Лесной черт» — это рычаг такой, он применяется при валке леса. Вроде он шведский или швейцарский, я эти страны сроду путаю. Вот. Теперь и мера, и сертификат новые пошли, вот и ломаешь башку-то, как их к старым применить. Мало, что надо сажени на метры переиначить, да еще товар какой-то пошел дурацкий: ране был кряж, полукряж — понял? А ныне — батансы и диленсы — понял?
— Понял, понял, — поспешно соглашался Гошка и удирал рассказать Сережке Тихонову сказку про лесного черта, самим уже сочиненную.
— Мам, а, мам, а тебе бабушка Марья сказки рассказывала? Ну вот ты мне хоть одну, одну маленькую расскажи.
— Ах ты, беспризорник мой, — вздыхает мама. — И сказку-то ему рассказать некому. Ну вот, слушай: Жил-был Иванушка-дурачок. Закинул он один раз удочку в реку и поймал большую-пребольшую щуку...
— Он не удочку, он блесну из ложки закинул. Ага? — вмешивается тотчас в сказание Гошка. — Это потому, что он дурачок, поэтому он щуку и поймал. А был бы умный, он бы пошел на стрелку Болды, переехал на завозне на сенные луга и поймал там с берега стерлядку. А кому она, щука-то вонючая, нужна? У нее изо рта пахнет, как у Митрича по утрам...
— Ты уж не перебивай и не фантазируй, — обижается мама. — Я из-за тебя баланс бросила, а ты глупости городишь. Сказка есть сказка. А щука эта оказалась говорящей...
Пристыженный Гошка слушает внимательно и пытается себе представить, как щука стоит на хвосте и, растопырив плавники, открывает зубастую пасть — говорит с Иванушкой.
— Ну, а он?
— Кто — он?
— Ну, Иван, он чего ей ответил?
Мама, спохватившись, вздрагивает и продолжает рассказ. Но вскоре голос ее опять становится вялым, бесцветным, она повторяется, и веки ее незаметно смыкаются.
С давних пор люто ненавидит Гошка слова: сальдо, дебет, кредит. Когда мама, еле ворочая языком, вдруг говорила: «И обрадовалась щука, когда узнала, что Иванушка подписал баланс...», Гошка шел и разбирал маме постель и говорил снисходительно: «Иди уж, спи».
Один раз Гошка щедро отвалил сказочнице двугривенный, который дядя дал ему на ириски. Потому что мама всхлипывала про себя: опять проклятый баланс на какие-то семь копеек не сходится. А когда он ей деньги протянул, она и совсем заревела. А чего реветь-то? Не украл же, не в фырики выиграл — родного брата деньги отдал. А она?
Наташка, вредина, потешалась над Гошкой, когда он заводил речь о сказках. Наташкина мама, Нина Петровна, — большой друг Гошкиного детства, постоянно помогавшая ему стряпать и убирать комнату, тоже относилась к просьбе о сказках как-то туманно: была озабочена сборами к переезду на новую квартиру, ей было не до сказок, и она, «дыша шелками и туманами», села за пианино и пропела: «И сказок больше нет на этом скучном свете...»
Дедка Илья тоже наотрез отказался от сказок. А что? Вот кто должен знать полно сказок — Мишель. Надо подсыпаться, и Гошка выбрал такую минуту...
— Сказка? — усмехнулся портной, пощелкав своими большими ножницами. — Вся жизнь, пухляночка, это и есть свирепая сказка. Бредни о добрых волшебниках и феях — чепуха. Я сам — добрый волшебник. Не веришь? Смотри. Вот у меня на ладони пятак. Да? Труци-бруци-первертуци! Хоп — и уже два пятака. И опять — хоп! И уже три пятака.
— Фокусник! Вы фокусник! — закричал пораженный Гошка.
— Нет, дитя и жертва неумной страсти, я просто волшебник. Я тебя уже учил все запоминать мгновенно? Теперь я научу тебя подглядывать так, чтобы ты видел все, а тебя никто не видел.
— Как в прятки?
— При чем тут прятки? Видишь тетю? Вон стоит файная пани? Вон та, с сумкой?
— Вижу. Это Левкина матуха...
— Достаточно взять любую даму за любое из ее драгоценных мест, а лучше — за кадык, и она сама снимет сережки, — продолжал портной. — Но ты слушай меня, мой маленький креольчик.
— А вы зачем всегда так говорите? — перебил мальчишка портного.
— Как я говорю?
— Вы выделываетесь. Я же не креольчик...
Портной опустил глаза и поднял их. Гошке вдруг стало страшно. Портной внимательно рассматривал свои сильные, гибкие пальцы с обросшими шерстью фалангами. Он быстро спрятал руки за спину, и лоб его вспотел.
Смахнув пот со лба, продолжил:
— У меня ножки болят, — сказал портной жалобно, — мне отрезали ножки
