На простор - Степан Хусейнович Александрович

«оппель». Чтобы зимовать в доме, особенно с больною женой, многое надо было исправить и отремонтировать, раздобыть мебель, привести в порядок водопровод. В разгар этих хлопот позвонили из Клязьмы: Маруся легла на операцию. Он на самолет и — в Москву. Было это 18 декабря 1944 года. Самолет был на половине пути до столицы, когда Марию Дмитриевну положили на операционный стол.

Операция прошла успешно, но... Умерла она в ночь с 20 на 21 мая 1945 года.

Когда-то Мария Дмитриевна говорила, что хотела бы хоть разок полететь самолетом. Случилось так, что из Москвы в Минск летела она на самолете уже в гробу. Похоронили ее 24 мая на Военном кладбище, на тихом пригорке, где показывались первые робкие весенние цветы. В день похорон Константин Михайлович был как во сне. В голове от пережитого и передуманного стоял какой-то туман, а в изболевшем и опустошенном сердце была тяжелая тоска.

Позже, на поминках, это ощущение еще больше усили­лось. Он смотрел на застолье, где было так много женщин, где верховодили Владислава Францевна и Лариса Помпеевна Александровская, и никак не мог сообразить, почему здесь нет Маруси. Столько ее родни, а самой нет.

— Мы, женщины, не оставим Константина Михайло­вича одного. Мы все любили и уважали Марию Дмитриевну и теперь будем заботиться о ее муже. Не дадим его в обиду...

Эти слова напомнили, почему за столом нет Маруси, и помогли осознать, что ее больше не будет никогда. И он чувствовал себя словно виноватым в этом, чувствовал себя одиноким, обиженным и беспомощным...

Позднее, когда слишком тяжело и горько становилось на сердце, он брал в руки чимганскую палку и напрямик от своего дома брел потихоньку (болели ноги и руки) мимо землянок и огородов, обнесенных спинками обгоревших кроватей, туда, на кладбище. Там на пригорке зеленел бугорок земли, обложенный дерном. Садился рядом и долго думал свои невеселые думы.

Что ни говори, а война тяжелой безжалостной бурей про­неслась над его головой, сокрушая все на своем пути. Во всем виновата война.

Если бы не война, Юрка отслужил бы свой срок под Ломжей или в другом месте и воротился бы домой. Признаться, Константин Михайлович втайне и сейчас еше надеется, что Юрка даст о себе знать. Возможно, немцы взяли его в плен и увезли куда-нибудь далеко, в Бельгию, Норвегию или Францию, и он добирается теперь до родных краев. Трудно вообразить, что он пережил, чего навидался. Нет, не может быть, чтобы такой боевой и образованный хлопец просто погиб и не оставил по себе никакого следа. Конечно, Константин Михаилович понимал, что таким образом он просто утешает себя. А что, лучше, если бы не было никакой надежды?

В Марусиной смерти тоже виновата война. На ее долю выпала внезапная перемена климата. Ее слабый женский организм никак не мог приспособиться к ташкентской жаре. А тут еше переживания за Юрку, Все это сплелись и привело к трагическому концу...

Безжалостная и страшная буря вырвала и близких друзей. Нет Янки Купалы, нет Кузьмы Чорного. У Михася Лынькова своя беда, свои переживания — погибла семья. У Петруся Бровки мать замучили в лагере, у Петра Глебки свои раны...

Выходит, не один ты такой, выходит, надо как-то нести свой крест.

Земное притяжение

Человек легко и быстро привыкает к хорошему. Зато трудно, ох как трудно примиряется с утратой близких и дорогих людей. Константин Михайлович никак не мог свыкнуться с тем, что нет и не будет Марии Дмитриевны. И никто ее не заменит. Иногда нападала такая тоска, так угнетало одиночество, хоть плачь, хоть руки на себя наложи. Тогда совсем не писалось, не спалось, пропадал аппетит, благо дело шло к лету. Не спится — взял что-нибудь почи­тал, а там, не оглянешься, уже светает, тенькают пичуги где-то под стрехой или в кустах. Днем легче...

Вообще, время — великий лекарь, оно всегда помогали зарубцеваться любой ране, самой болезненной и тяжелой.

Острота переживаний постепенно притуплялась. Спасе­нием было и то, что живой человек, как ему ни худо, ям нужден трепыхаться и думать о живом. А и работе, в твор" ческих и жизненных заботах отступали тоска и одино­чество. Пора было заканчивать «Рыбакову хату». Восемнадцатую главу он так и начал лирическим отступлением, в котором были размышления о пережитом:

3 чаго пачаць працяг паэмы?

У прошласць сплыў час немалы...

Ох, чарпанулі гора ўсе мы,

Зазналі розныя сталы!..

Мой мілы сын! Мая Маруся!

Нас разлучыў няўмольны лёс!

За вас зямлі я памалюся

I акраплю расою слёз...

Надо было еще привести в порядок усадьбу, сделать пристройку, чтобы оборудовать кухню и тихий уголок для себя, где можно было бы тихо работать.

Восстанавливалась вся страна, начал возрождаться Минск, зазвенел первый трамвай. Якуб Колас, человек крестьянского склада, не мог сидеть сложа руки: он тоже занялся строительством. Соорудил гараж, сарайчик для дров и разного инструмента, обрабатывал и засевал при­усадебный участок. Временами брала тоска, и тогда его тянуло на природу. «В шумном городе я не привык жить летом. Хочется на простор, где лес, небо, луга и земля»,— писал он в письме. Потому и поехал осмотреться. Было это в конце лета 1946 года. Поездка в Болочанку и ее окрестности не удалась. Всюду проходили дожди, на Комаровском рынке было полно боровиков, а Болочанку дожди все лето оставляли в стороне. Она нынче не при­несла радости Константину Михайловичу.

А осенью, со слякотью и длинными ночами, на него опять накатило. Особенно донимала бессонница. Чего толь­ко не передумаешь за долгую и унылую ночь! Тогда и под­кралась мысль о последнем пределе жизненных дорог. Всему, к сожалению, бывает конец. Видимо, пробил и его час. Но, спокойно и трезво рассудив, пришел к заклю­чению, что сдаваться еще рановато, надо жить и рабо­тать, пока работается. Многое из его творческих планов еще не реализовано, многое не завершено. К тому же произошло радостное событие: Константин Михайлович стал дедом. В мае 1947 года у Михася родился сын Сергей. Значит, Мицкевичи не переводятся и не пере­ведутся на свете...

1947 год был урожайным и в другом смысле: завершена наконец «Рыбакова хата», в Москве в полном объеме переводилась «Новая зямля», вышло много стихотворений на русском языке.

Удачливым, кроме всего прочего, был этот год и на грибы. Давно он не собирал таких славных боровиков. Случались осенью дни, когда приносил за день по две боль­шие корзины. Это три, а то и четыре сотни! А боровики-то! Залюбуешься, каждый как копыто. Черная шляпка, толстая ножка. Сидят себе